Аксиологический подход к анализу литературных произведений - это методологический феномен, который пока еще требует особых и развернутых пояснений. Из справочного источника мы узнаём, что "АКСИОЛОГИЯ (греч. axia - ценность, logos - слово, учение) - философская дисциплина, занимающаяся исследованием ценностей как смыслообразующих оснований человеческого бытия, задающих направленность и мотивированность человеческой жизни, деятельности и конкретным деяниям и поступкам" 1. По понятным причинам аксиология, определившись с конца XVIII века в своих научных категориях (истоки ее видят в трудах Канта), не могла долго оставаться в границах только философии. И в западной науке аксиология давно уже составляет передний край научной мысли, причем в самых разных ее областях. Вначале в философии и в эстетике, а затем в социологии, экономике, литературоведении и других гуманитарных науках - аксиология вступила в свои права и дала мощный толчок к развитию этих наук, расширила и приблизила их горизонты. Там, на Западе, в конце 20-х годов ХХ века была высказана мысль о том, что "ценности дадут ключ, который, в конечном счете, освободит все гуманитарные науки от их современного положения патетической поверхностности" 2.
В нашей стране аксиология долгое время была - подобно генетике и кибернетике - под негласным запретом, поскольку природа, состав и соотношение ценностей предполагались раз и навсегда определенными марксистско-ленинской теорией. Примечательно, что возвращалась она в обиход научной мысли в основном "через культурологические анализы (С.С. Аверинцев, А.Я. Гуревич, Г.С. Кнабе, В.Л. Рабинович, A.M. Пятигорский, Г.С. Померанц и др.), психологию (Узнадзе и его школа), социологию (В.А. Ядов и его школа)" 3. Замечу, что этот ряд имён справедливее будет начинать всё-таки с П.А. Флоренского, М.М.Бахтина и А.Ф. Лосева. В трудах именно этих мыслителей находят сегодня давние аксиологические инициативы - никем в своё время не подхваченные и долго ждавшие своего признания. Но в конечном счёте, рано или поздно, всё решает продуктивность методологии, ее прикладная ценность. И относительно недавно, в 90-х годах прошлого века, аксиологию в России стали активно разрабатывать.
К сожалению, приходится признать, что в литературоведении методологические возможности аксиологии осваиваются как бы в замедленном темпе. В 1995 г. была защищена докторская диссертация В.А.Свительского и представила примеры того, какие широкие горизонты открывает в литературоведении аксиологический аспект 4. Однако и в ее теме фигурирует всего лишь терминологическое понятие "оценка". Открытые видным воронежским ученым, Свительским, перспективы и возможности новой методологии разрабатывала Т.С. Власкина в своей кандидатской диссертации 5 . Однако из недокументальных источников нам известно, что в Москве ей настоятельно рекомендовали хотя бы из формулировки темы убрать само понятие "аксиология".
Некоторое представление о разработке аксиологической методологии в отечественной науке даёт следующая статистика. Мы предприняли поиск по электронному каталогу диссертаций в Российской государственной библиотеке (РГБ) 6. Пусть не во всем точная (в поиске задействованы далеко не все - лишь отсканированные диссертации), но общая картина такова: из найденных с 1998 по 2004 годы 37 диссертаций, в тематике которых так или иначе фигурирует понятие "аксиология", 23 работы относятся к педагогическим наукам, 7 диссертаций - к философским, и лишь 4 работы - к филологическим (среди которых диссертации и с "лингвистической", и с "зарубежной" специализацией).
В последние годы аксиологический подход - уже безо всяких умолчаний в тематике - активно разрабатывается филологами Магнитогорского университета 7. Их работы убедительно показывают, что подход этот позволяет эффективно решать проблемы современного прочтения литературной классики. Благодаря чему же именно? Позволю себе привести здесь подробные пояснения А.П. Власкина: "Подразумевается, что всякий человек (или автор, или герой) вольно или невольно во всем руководствуется ценностями - как жизненными ориентирами. Они могут быть разного достоинства - ценностями истинными или мнимыми; вечными или преходящими; общечеловеческими или личными, социальными или идеологическими (в том числе, например, религиозными). Возможны поэтому "ценностные характеристики" человека, общества, эпохи. /…./ Но прежде всего необходимо определиться с границами значений основных категорий. Это нормы, ценности и идеалы. В самом общем виде можно говорить о том, что между ними есть своя иерархия. Несколько упрощая, ее следует представить так. Ценности - это конкретные ориентиры, к ним можно стремиться и достигать их. Это могут быть: семейное благополучие, любовь, долг, успехи по службе, деньги - и проч. Но всё это само собою не приходит. К ценностям нужно как-то двигаться, и тут есть свои нормы жизни. Человек и общество их вырабатывают. Заметим далее, что человек - существо духовное, не всегда и не во всем прагматичное. Помимо целей достижимых, реальных, для него порой приобретают значение цели высшие, ориентиры мечтательные. И это уже - область идеалов. В соотношении трех этих категорий (нормы-ценности-идеалы) есть своя динамика, и здесь начинаются сложности. Во-первых, возможны взаимопереходы и взаимоподмены. То, что вчера было труднодостижимым идеалом, - сегодня оборачивается вполне реальной ценностью, а завтра, пожалуй, может стать уже реальной нормой жизни. В этих взаимопереходах прочитываются прогрессивные перемены.
Что касается взаимоподмен, то их порой трудно интерпретировать однозначно - всё зависит от точек зрения. Нормы, например, сами по себе могут оборачиваться ценностями. Войти в норму, быть нормальным - это при определенных условиях само по себе составляет ориентир и желанную цель для многих. С другой стороны, возможна обратная подмена: выработка новых ценностей, их достижение и отстаивание - часто составляет именно норму жизнедеятельности для энергичных натур. Чтобы разобраться в этих соотношениях норм и ценностей, приходится иметь в виду разные их уровни и различать ценности истинные и мнимые, постоянные и преходящие, и т.д.
Нетрудно убедиться, что литература - в силу своих основных задач отражения и художественного познания действительности - воспроизводит все те жизненные явления, которые обозначены здесь как аксиологические соотношения. /…./ Аксиологический уровень в произведении всегда есть, его можно и нужно рассматривать - он многое может подсказать" 8.
Применительно к творчеству Л.Н. Толстого аксиологический подход - насколько мне известно - предпринимается здесь впервые, лишь в рамках постановки вопроса и, конечно, не претендует на широту охвата материала. Поэтому обоснование выбора самого объекта внимания - первого произведения Толстого - составляет здесь основную задачу. Задача вторая - показать на примерах художественную аксиологию в толстовском тексте - является здесь лишь дополнительной, и её решение будет носить характер отчасти "иллюстрирующий" саму возможность предпринимаемого подхода.
Итак, первый вопрос, на который необходимо здесь ответить: почему именно "Л.Н. Толстой"?
Уже потому, что он был одним из самых нравственно обеспокоенных русских классиков. Это сказывалось с детских лет, когда его воображением овладела наивная утопия, которая в последующей жизни обратилась в своеобразный "символ веры". В "Воспоминаниях", законченных Толстым в 1906 г., он признаётся: "В особенности же оставило во мне сильное впечатление муравейное братство и таинственная зеленая палочка, связывавшаяся с ним и долженствующая осчастливить всех людей. /…./ Идеал муравейных братьев /…/ остался для меня тот же. И как я тогда верил, что есть та зеленая палочка, на которой написано то, что должно уничтожить всё зло в людях и дать им великое благо, так я верю и теперь, что есть эта истина и что будет она открыта людям и даст им то, что она обещает" 9. Нетрудно заметить, что в утопии о "зелёной палочке" с написанным на ней рецептом всеобщего счастья концентрированно выражен тот комплекс ориентиров, который мы сегодня вправе назвать аксиологическим. Здесь же заметна и сочетаемость аксиологических параметров - ценностей и идеалов, - столь характерная для детского воображения, которому чуждо разделение на желанное и доступное.
Таким образом, "символ веры", пронесенный Толстым через всю жизнь, сочетает в себе аксиологические ориентиры - ценность и идеал. А что же "нормы", без которых аксиологический комплекс остаётся неполным? Они самым очевидным образом воплощены в той бескомпромиссной работе над собой, которую вёл писатель с юных лет и до конца жизни, - работе по нравственному самосовершенствованию. Об этой его работе написана уже целая "библиотека" научной литературы. Приведу лишь одну цитату из книги признанного "толстоведа" Б.М. Эйхенбаума (речь идёт о начале толстовского пути): "Он, оказывается, занят страшной и мучительной работой самонаблюдения и самоиспытания. На эту работу, не дающую пока никаких ощутимых результатов, уходят все его силы. Он следит за каждым своим шагом, вырабатывает целую систему "правил" поведения, ставит себя нарочно в самые трудные положения, экспериментирует и анализирует. Дневник этих лет представляет собой собрание записей по "диалектике души", которой страстно занят Толстой. Это его собственный "университет" на дому" 10. Все эти "правила" - не что иное как нормы, которым Толстому нужно следовать, чтобы приблизиться к осуществлению собственных ценностных установок. Признания Толстого, воплощенные в дневнике и воспоминаниях, уместно будет дополнить свидетельством "со стороны". Не будем апеллировать к мнению почитателей уже маститого писателя. Вот вывод о молодом Толстом его старшего современника, П.В. Анненкова, который пишет И.С. Тургеневу в 1857 г. (у Толстого к тому времени вышли в свет лишь первые две трилогии, и сам он только что появился в литературных гостиных): "Просто изумительно, как много мыслил этот человек о нравственности, добре и истине - и с каких ранних пор /.../ В последнее время я пришел к такому убеждению, что между нами нет лица более нравственного, чем Толстой" (курсив Анненкова) 11. Если учесть, что автор письма (как и его адресат, Тургенев) склонен был в те годы еще относиться к Толстому доброжелательно, но "свысока", то приведенное суждение выглядит объективным и убедительным. Итак, Толстой с юных лет уже живет в созданной им самим атмосфере напряженных нравственных исканий. В таком случае не может быть сомнений, что именно его духовному взору и творческому воображению могла особенно широко и явственно открываться аксиологическая содержательность чужих сознаний и социальных настроений.
Второй вопрос, который возникает по поводу выбора объекта нашего внимания: чем примечательна может быть в свете аксиологии первая трилогия Толстого - "Детство. Отрочество. Юность"?
Примечательна она тем, что уже по этому произведению наиболее проницательные критики (в первую очередь, Н.Г. Чернышевский) смогли судить об отличительных чертах толстовского метода в целом и прогнозировать развитие его таланта: "Эти две черты - глубокое знание тайных движений психической жизни и непосредственная чистота правственного чувства, придающие теперь особенную физиономию произведениям графа Толстого, останутся существенными чертами его таланта, какие бы новые сторопы ни выказались в нем при дальнейшем его развитии" 12. Исходя из этого, Чернышевский предложил для обозначения толстовского метода особое понятие - "диалектика души", - настолько точное и яркое, что оно до сих пор используется как общепринятое.
Что касается позднейших оценок значимости первой трилогии Толстого в общем составе его творчества, то они чаще всего подтверждали правоту первоначального отзыва Чернышевского. Например, М.М. Бахтин в своих лекциях указывает на истоки важнейшей для Толстого ориентации героя, выраженной в автобиографической трилогии: "Абсолютная чистота, детская наивность Николеньки дают возможность ясно обозначиться этим двум "я": "я для себя" и "я для другого". То он живет для себя, то строит свои мечтания по внешне выраженному пути. Ему нужно согласовать эти два "я": "я для себя" и "я для других", а они начинают не согласовываться. /…./ В продолжение всего творчества Толстой будет располагать мир по этим двум категориям, пока "я для других" станет всей культурой, а "я для себя" - одиноко" 13 . Нетрудно заметить, что в обеих приведенных характеристиках если и не указывается прямо, то подразумевается ориентация автора (как и его героя) на аксиологическую содержательность, с одной стороны, индивидуальных душевных движений, с другой - окружающего мира и сферы человеческих взаимоотношений. Можно предполагать, что подобная содержательность в масштабах, например, романа-эпопеи "Война и мир" выражена шире и многообразнее 14. Однако нам начинать её изучение целесообразнее с первого произведения Толстого, то есть с "истоков" художественной аксиологии великого писателя. Для целей настоящей статьи достаточным будет обнаружить это явление в тексте, и потому мы ограничимся лишь рядом несколькими примерами.
Начнем с фрагмента, на первый взгляд, вполне нейтрального к какой бы то ни было нравственной или иной ценностной ориентации (гл.6 из повести "Детство": "Приготовления к охоте"): "Обед кончился; большие пошли в кабинет пить кофе, а мы побежали в сад шаркать ногами по дорожкам, покрытым упадшими желтыми листьями, и разговаривать. Начались разговоры о том, что Володя поедет на охотничьей лошади, о том, как стыдно, что Любочка тише бегает, чем Катенька, о том, что интересно было бы посмотреть вериги Гриши, и т. д.; о том же, что мы расстаемся, ни слова не было сказано" (1, с.29).
Здесь уже в начале первой фразы обозначены два особых мира - взрослый и детский. Они не замкнуты, однако во многом самостоятельны. Во всей трилогии внимание распределено по двум этим мирам, и посвящено это произведение в целом процессам "взросления", то есть постепенного перехода из детского мира во взрослый. Для нас примечательно, что каждый из миров имеет свои аксиологические приоритеты. Как для взрослых, так и для детей в определенные моменты (в данном случае - "после обеда") имеют ценность покой и общение. Однако содержательность этих ценностей - разная, и потому выработаны различные нормы их достижения: пить кофе (предположительно за беседой); гулять в саду и "разговаривать". Предмет детских разговоров, как водится, во многом сориентирован на взрослые ценности, хотя и окрашенные детской наивностью: ездить на "охотничьей лошади", носить вериги. Однако подмешивается и чисто детская - "громче бегать". Всё это как бы "поверхностный уровень". Однако за ним угадывается и более глубокий: они не говорят ни слова о том, что близится их расставание. Можно предположить, что на эту тему им страшно или больно говорить, они не могут в это поверить. Тем самым автор как будто подсказывает читателю: главная, приоритетная ценность для этой детской компании - их взаимные отношения, некое родство душ, которое выражается в любых формах (а значит, и нормах) общения.
Описание мира обыденных отношений доминирует в трилогии Толстого, и приведенный фрагмент принадлежит именно этому ряду. Возьмем пример другого рода, когда внимание героя и автора прямо концентрируется на явлениях душевной жизни.
"Отрочество" завершается такими словами героя (гл. 27, "Начало дружбы"): "…Под влиянием Нехлюдова я невольно усвоил и его направление, сущность которого составляло восторженное обожание идеала добродетели и убеждение в назначении человека постоянно совершенствоваться. Тогда исправить все человечество, уничтожить все пороки и несчастия людские казалось удобоисполнимою вещью, - очень легко и просто казалось исправить самого себя, усвоить все добродетели и быть счастливым...
А впрочем, Бог один знает, точно ли смешны были эти благородные мечты юности, и кто виноват в том, что они не осуществились?.." (1, с.186).
Если учесть, что вся глава посвящена открытию великой ценности - дружбы (далее, в "Юности", это будет развернуто еще шире), то в приведенном фрагменте можно заметить и своеобразную норму, связанную с этой дружбой, - благотворное влияние друг на друга, преимущественно влияние старшего на младшего (по возрасту или по уровню душевной зрелости). Далее выделим ценность самосовершенствования. Она прямо (и сознательно) сориентирована на "идеал добродетели", который более конкретно развёрнут в словах: "…исправить все человечество, уничтожить все пороки и несчастия людские". Идеал, как мы знаем, всегда притягателен, труднодостижим и зачастую наивен. Все эти признаки фактически указаны Толстым в приведенном коротком фрагменте даже дважды. Во-первых, осуществить идеал "тогда …казалось удобоисполнимою вещью". И во-вторых, "смешным", но "благородным мечтам юности" посвящен заключительный пассаж, выделенный автором в отдельный абзац. Мы имеем право считать, что здесь Толстой подводит своего рода "аксиологический итог" всему периоду отрочества и одновременно открывает перспективу на юношеские искания героя. В самом по себе заключительном риторическом вопросе выражено уже многое. Например, происходит если не реабилитация, то защита идеала в обороте "точно ли смешны" эти мечты. Признаётся их итоговая не осуществленность, однако вовсе не неосуществимость. И наконец, сакраментальный вопрос "кто виноват…" задаёт что-то вроде творческой программы на перспективу следующей части трилогии. "Юность" как раз и предоставляет материал для ответов: кто (или что) и в какой мере виноваты в том, что мечтам юности не дано было осуществиться.
В следующем - и последнем - нашем примере выражена известная способность Толстого выражать в детализированном описании обыденной жизни своё понимание её внутренней, глубинной логики.
Подрастающий Николенька вступил в пору юношеских планов: "Я достал лист бумаги и прежде всего хотел приняться за расписание обязанностей и занятий на следующий год. /…./ Разделив свои обязанности на три рода: на обязанности к самому себе, к ближним и к богу, я начал писать первые, но их оказалось так много и столько родов и подразделений, что надо было прежде написать "Правила жизни", а потом уже приняться за расписание. Я взял шесть листов бумаги, сшил тетрадь и написал сверху: "Правила жизни". Эти два слова были написаны так криво и неровно, что я долго думал: не переписать ли? и долго мучился, глядя на разорванное расписание и это уродливое заглавие. Зачем все так прекрасно, ясно у меня в душе и так безобразно выходит на бумаге и вообще в жизни, когда я хочу применять к ней что-нибудь из того, что думаю?.." (1, с.199-200).
Прежде всего, зададимся вопросом: чем отличаются "обязанности" от "правил жизни", и почему вторые пришлось предпослать первым? Можно полагать, что в "обязанностях к самому себе, к ближним и к богу" в наивном сознании подростка были выражены его ценностные интуиции. Это было нечто вроде: "быть честным", "быть добрым", "соблюдать все заповеди" и прочее. Самих по себе подобных ценностных ориентиров оказывается по понятным причинам слишком много (в этом возрасте "хочется всего и сразу"). Возникает интуитивная потребность наметить ко всем этим ценностным ориентирам и целям более конкретные пути, продумать программу осуществления желаемого. Герой вынужден начать с "правил жизни", и в этом выражено его аксиологическое взросление: он осознаёт логику взаимообусловленности, по которой к ценностям ведут и приближают нормы, однако последние во многом обусловлены первыми.
Выраженная во второй части фрагмента рефлексия Николеньки также весьма примечательна. Во-первых, в прямом значении зафиксированы уже трудности - даже на стадии планирования, - с которыми сталкивается человек, пытаясь "перейти от слов к делу", согласовать в максимальной степени свои нормы и ценности. Во-вторых, в самих выражениях персонажа угадывается их дополнительный иносказательный план, художественно запрограммированный автором. Что такое составление "правил жизни" и "расписания обязанностей" само по себе? На данный момент это представляет для персонажа также некую промежуточную ценность. Тогда пути и формы достижения этой ценности - то есть нормы - состоят в том, чтобы взять бумагу, разлиновать, сшить тетрадь, написать заголовок и т.д. В свете этого многозначителен результат: "…я долго думал: не переписать ли? и долго мучился, глядя на разорванное расписание и это уродливое заглавие". Таким образом, перед нами первый отрицательный опыт юного героя в его освоении логики аксиологического самоопределения, первый урок ему и прогноз на будущее: как просто кажется, и как трудно оказывается согласовать даже в повседневности - средства и цели, форму и содержание, нормы и ценности (не говоря уже об идеалах).
В приведенном фрагменте имеется и почти наглядное выражение отмеченного нами иносказательного плана значений. Это оборот "…так безобразно выходит на бумаге и вообще в жизни". Здесь как бы выведены на "очную ставку" два плана значений. С одной стороны, очевидно: "жизнь - не бумага" (это может нам напомнить поговорку "Жизнь прожить - не поле перейти"). Однако возможна определенная логика, по которой изложенное на бумаге ("нормированное") подлежит осуществлению в жизни (как достижение "ценности").
Наконец, возможна еще одна логика, со сменой точки зрения: как "бумага", так и "жизнь" принадлежат единому уровню - окружающей реальности и противостоят уровню принципиально иному - субъективному самосознанию. Именно эта логика подчеркнута в тексте Толстого: "зародившееся" в душе героя не находит адекватной реализации не только в большой "жизни", но даже и просто "на бумаге". Согласно этому соотношению ориентиров, преодолеть невидимый барьер между душевными наклонностями героя и жизненными возможностями составляет для него нечто вроде "идеала", желанного и труднодостижимого.
Итак, приведённые примеры должны если не во всей полноте, то всё-таки с достаточной убедительностью свидетельствовать о том, что в тексте автобиографической трилогии Толстого различимо своеобразное "аксиологическое измерение" воссозданного писателем художественного мира. Его обнаружение для нас - не самоцель. Главное, чтобы в этом измерении открывались новые нюансы художественного содержания толстовского произведения. Решение этой сверхзадачи, по нашим представлениям, едва ли может быть доведено до полного завершения. Ведь смысловые нюансы толстовского текста - неисчерпаемы. Аксиология же, в свою очередь, - это лишь особое, но всеохватное измерение как самой жизни, так и художественной реальности текстов Толстого.
1 Новейший философский словарь. - Минск: Изд. В.М. Скакун, 1998. - С.15.
2 Философский энциклопедический словарь. - М.: Сов. энциклопедия, 1989. - с.731.
3 Новейший философский словарь, с.17.
4 Свительский В.А. Герой и его оценка в русской психологической прозе 60-70-х годов XIX в. Автореф. дисс. … д-ра филол.наук. Воронеж, 1995. - 30 с.
5 Власкина Т.С. Диалектика норм и ценностей в художественном мире А.Н.Островского. Дис. … канд. филол. нак. - Москва, 1996. - 188 с.
6 http://sigla.rsl.ru
7 Власкин А.П. Аксиологические возможности в современном прочтении Пушкина // Пушкин: Альманах. Вып.3. - Магнитогорск: МаГУ, 2002. - С. 46-54; Власкина Т.С. К вопросу об аксиологическом содержании романа Лермонтова "Герой нашего времени" // Вестник МаГУ. Вып.2-3. - Магнитогорск: МаГУ, 2002. - С. 42-45; Петров В.Б. Художественная аксиология Михаила Булгакова. - М.: Прометей, 2002. - 349 с.
8 Власкин А.П. Аксиологические возможности в современном прочтении Пушкина, с.46-47.
9 Толстой Л.Н. Собр. Соч. В 22-х т. Т. 14. - М.: Худож. лит., 1983. - С. 427-428. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте - с указанием тома и страницы. 10 Эйхенбаум Б.М. Лев Толстой // Эйхенбаум Б.М. О прозе. - Л.: Худож. лит., 1969. - С. 29-30.
11 Переписка И.С. Тургенева. В 2-х т. Т.1. - М.: Худож.лит., 1986. - С. 515.
12 Чернышевский Н.Г. Литературная критика. В 2 т. Т.2. - М.: Худож.лит., 1981. - С. 41.
13 Бахтин М.М. Лев Толстой. (Лекции) // Бахтин М.М. Собр. Соч. В 7 т. Т.2. - М.: Русские словари, 2000. - С. 238-239.
14 См., напр.: Свительский В.А. Личность и "настоящая жизнь людей": Оценочный строй "Войны и мира" Л.Н. Толстого // Вестник ВГУ. Вып. 1. - Воронеж: ВГУ, 2002. - С.165-183. Однако здесь учтен лишь один, авторский аспект оценочных характеристик.