А.Андреев
Иркутский государственный
педагогический университет
МОТИВ
ПРАПАМЯТИ В ЛИРИКЕ М.ЦВЕТАЕВОЙ
Основные характерологические особенности лирического
«Я» и поэтики Марины Цветаевой явственно
связаны с проблемой самопознания и самоопределения личности, и одной из главных
составляющих ее мы полагаем вопрос о соотношении биографической и глубинной
памяти.
Как утверждал К.Г. Юнг, «художественное творчество, с одной
стороны, переплетено с личной жизнью художника, а с другой — всё-таки
возвышается над этим переплетением». Речь идёт о сознательном изображении
автором определённых моментов личной биографии, а также о бессознательном
обращении к тем пластам общечеловеческого духовного опыта, что накоплен в
глубинах прапамяти, связывающий поэта с историей всех времен и народов. Как
замечает К.Г. Юнг, «убеждение в абсолютной творческой свободе своего творчества
скорее всего просто иллюзия сознания: человеку кажется, что он плывёт, тогда
как его уносит невидимое течение».
Далее читаем: «Бессознательный второй план не
остаётся бездейственным, он даёт о себе знать, специфически влияя на содержание
сознания»[1].
В статье «Об отношении аналитической психологии к
поэтико-художественному творчеству» К.Г. Юнг определяет задачи анализа образа,
созданного в том или ином произведении, ссылаясь при этом на основополагающий
тезис Герхарта Гауптмана о том, что быть поэтом – значит позволить, чтобы за
словами звучало праслово[2]. Анализ
образа, как представляется К.Г. Юнгу, должен заключаться в том, чтобы выяснить,
«… к какому праобразу (разрядка
наша – А.А.) коллективного бессознательного можно возвести образ,
развёрнутый в данном художественном произведении»[3].
О.Ю.Юрьева пишет, что «в лирике Цветаевой тесно
переплетаются рациональное и эмоциональное начала, сознательное и бессознательное,
разумное и интуитивное. Если же суммировать воедино все эти разноплановые и
противоположные комплексы, можно утверждать, что в творческой
индивидуальности Цветаевой тесно переплелись мужское и женское начала. А
истоки столь причудливого сочетания следует искать именно в бессознательном,
заглянув в глубины так называемого «пренатального» сознания»[4].
Понятие «пренатальное сознание» выводит нас на термин
архетип, или, лучше сказать, архетипическая память.
Образы и архетипы пренатальной памяти могут воспроизводиться
в сновидениях, в гипнотическом состоянии уже в постнатальный период. «Через сон человек проникает на
«тот свет»: это единственная дверка», – утверждал А.М. Ремизов[5].
Наиболее сильно эта идея локализуется в художественном
творчестве, где сочетается «трансперсональная» память художника с особым даром,
«а иногда просто техникой самораскрытия». Таким образом, в целях самопознания и
самоопределения художник стремится проникнуть в своё индивидуальное
бессознательное (по З. Фрейду), т.е. активизировать свою биографическую
память, а также в сферу коллективного бессознательного (по К.Г.
Юнгу), т.е. проникнуть за завесу архетипической, глубинной памяти, попытаться
отыскать в неведомом там ответы на вопросы, возникающие здесь, в
современности.
Под коллективным бессознательным
К.Г. Юнг понимает сферу бессознательной мифологии, образы которой являются
всеобщим человеческим достоянием, это своеобразная психологическая структура,
которая является аккумулятором неосознанно передающегося из поколения в поколение
человеческого опыта[6].
З. Фрейд, к примеру, полагал, что истоки формирования этого пласта человеческой
психики лежат в детстве[7]. Юнг
же в приведённой выше статье «Об отношении аналитической психологии к
поэтико-художественному творчеству» отграничивает сферу коллективного
бессознательного от личного, индивидуального бессознательного, которое
определяет как некую совокупность психических процессов, способных
самостоятельно достичь сознательного пласта человеческой личности и иногда уже
достигших, но из-за своей несовместимости вытесненных и удерживаемых в сфере
бессознательного. Как полагает К.Г. Юнг, данная сфера также служит одним из
источников искусства[8].
Особенностью коллективного
бессознательного, согласно К.Г. Юнгу, является невозможность его вспоминания
посредством каких-либо методик и техник, так как оно по природе своей не было
забыто или вытеснено из сознания. Это не комплекс различных врождённых
представлений, а комплекс врождённых возможностей, априори существующих в
психической структуре личности каждого человека[9]. И
единственным путём их экспликации К.Г. Юнг считает непосредственный опыт их
восприятия. «Они проявляются лишь в творчески оформленном материале в качестве
регулирующих принципов его формирования, иначе говоря, мы способны
реконструировать изначальную подоснову праобраза лишь путём обратного
заключения от законченного произведения искусства к его истокам»[10].
«Наши души, как и тела, – писал К.Г. Юнг, – состоят
из тех же элементов, что и тела и души наших предков»[11].
Вторя Юнгу, В.Л. Леви отмечал, что «и тело и душа, хотя и являются нашими, как
кажется, сугубо личными принадлежностями, на самом деле лишь мимолётные
самонаблюдения Существа Родового…»[12]. Это
значит, что тело и душа каждого человека содержит информацию о прошлом.
А.М. Ремизов считал, что «только… в глубокой
невероятной действительности ещё возможно отыскать «причину» человеческих
действий.
А если рассечь душу человеческую и потрясти её до самых
корней, взблеснёт такая действительность, дух захватит, и страж жизни –
человеческое сердце устоит ли? Это действительность экстаза, действительность
эпилепсии, действительность радений и «бесноватых».
И что возможно… эта непостижимая действительность и
есть первожизнь всякой жизни»[13].
Актуализация понятия «прапамять» не случайно связана с художественной практикой
Серебряного века с его бесстрашием
обращения к мифологии, мистике и метафилософии. Образ прапамяти мы встретим
также в творчестве Н. Гумилёва, А.
Блока, М. Волошина, А.Ремизова, А.Белого, И.Бунина и др.
Обращение к далёким предкам определимо по
пространственно-временным координатам самопознания и самоопределения в лирике
Марины Цветаевой. Эти координаты, по словам О.Ю. Юрьевой, «начинаются в глубине
пренатальной памяти, выходят из генеалогических истоков, постепенно расширяя
сферу смыслового пространства, в которое включается весь космос с его миром
природы и миром людей»[14].
Други! Сообщники! Вы, чьи наущения – жгучи!
Вы, сопреступники! – Вы, нежные учителя!
Юноши, девы, деревья, созвездия, тучи, –
Богу, на Страшном суде вместе ответим, Земля!
Именно там, в мировом пространстве, и есть место
поэта и его утихнувшей, успокоившейся души – в самом «эпицентре» четырёх сторон
света[15].
Веселись, душа, пей и ешь!
А настанет срок –
Положите меня промеж
Четырёх дорог.
Так в лирике Марины Ивановны «утверждается
равновеликость пространства внешнего и пространства души поэта. И потому поиск
собственного «Я» во внешнем становится вполне корректным и предельно
информационно насыщенным»[16].
Сама М.И. Цветаева писала в эмиграции: «Как странно,
что пространство – стена, в которую ломишься. Пространство – стена, но время –
брешь». Эту «брешь», или «художественное время», как пишет Г. Седых в
предисловии к сборнику стихов М.И. Цветаевой, «ей приходилось… заполнять своим
воображением»[17].
Узлы пренатальной памяти Цветаевой были настолько крепки и явственны, что легко
перешли в постнатальную память, определив истоки её самопознания и личностного
самоопределения[18].
Надо сказать, что наука пока не дала нам определения
прапамяти. Под прапамятью мы будем понимать способность
человеческой психики хранить в глубинах бессознательного образы и архетипы
далёкого прошлого.
Обращение к своим корням М.И. Цветаева начинает через
осмысление собственного дня рождения:
Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.
Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний –
Иоанн Богослов.
Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.
Как известно, мелочей в искусстве не бывает. Здесь
каждое слово несёт определённую смысловую нагрузку. Эпитет красный
указывает на что-то бунтарское, огневое, яркое. Тем более, эта рябина – зажглась.
Обратим внимание на оппозицию падали листья – я родилась. Она
родилась в то время года, когда все краски природы начинают угасать. То есть мы
ясно видим стык жизни и смерти.
Весьма удачно подобран глагол для характеристики
колокольного звона: не звонили, не перекликались, а именно – спорили.
Цветаева представляет колокольный звон не как причудливое сочетание звуков,
а как спор. Спор указывает на некое столкновение, конфликт. Сотни
колоколов даны в единстве, но они спорят, а это намёк на
противоречивость, или, лучше сказать, внутреннюю противоречивость.
Казалось бы, что необычного в сочетании день
субботний – Иоанн Богослов. Суббота, по Библии, день отдохновения («Помни
день субботний, чтобы святить его»); Апостол Иоанн Богослов, как известно,
автор Апокалипсиса, сформулировавший основы христианской эсхатологии. Перед
нами оппозиция: день отдохновения, выходной – конец света,
светопреставление. В этом Марина Ивановна усмотрела знак скорой смерти,
трагизма судьбы, обречённости. Знак отчаяния же
привносится глаголом грызть. Эпитет жаркая возвращает нас
в смысловое ядро понятия огонь, заполняя прежний ряд его составляющих: красная,
зажглась… Картина природы в момент рождения Цветаевой показала (или
предсказала) яркую, огненную, жаркую, отчаянную жизнь, яркость,
огненность внутренних переживаний и неотвратимость трагической
судьбы. Эпитетом горькая дана оценка судьбы, которую можно предсказать
по ладони, в этом смысле существительное кисть выбрано не случайно.
В монографии А. Павловского «Куст рябины. О поэзии
Марины Цветаевой» читаем: «Как многие поэты, Цветаева охотно верила указующим,
намекающим «знакам судьбы». Полночь, листопад, суббота – она прочитала этот
гороскоп легко и отчётливо. Рябина навсегда вошла в геральдику её поэзии.
Пылающая и горькая, на излёте осени, в преддверии зимы – она стала символом
судьбы, тоже переходной и горькой, пылающей творчеством и уходящей в зиму
забвения. Листопад, полночь, суббота – всё-всё намекало о том же»[19].
«Мифологизируя реалии своей жизни,
Цветаева пытается осмыслить свои истоки и через имя»[20].
Данное осмысление реализуется через архетип моря:
Кто создан из камня, кто создан из
глины, –
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело – измена, мне имя – Марина,
Я – бренная пена морская.
«Так в
лирическом сознании Цветаевой сливаются воедино переживание архетипа моря,
образа-символа стихии и мотива изменчивости …»[21]
(О.Ю. Юрьева). Как писал К.Г. Юнг, «покоящееся в низинах море – это лежащее
ниже уровня бессознательное»[22].
Образ стихии – свобода, воля,
мятежность. Мятежность для Цветаевой – это нежелание принимать на веру чужие
истины. Именно в этом и проявилась её свобода самовыражения и
самоидентификации.
У А.М. Ремизова в книге «Огонь вещей» читаем: «Пол
связан с кровью. Пол как бы душа крови»[23]. Но
душой крови М. Цветаевой была её «дьявольская двуполость». Это преломилось как
в её жизни, так и в творчестве. Известно, что мать М.И. Цветаевой М.А. Мейн
хотела родить сына, а на свет появилась Марина. Осознание того, что она
была нежеланным ребёнком стало самым сильным воспоминанием и
впечатлением детства. Через много
лет Марина скажет: «Оттого я вышла поэт, а не поэтесса», что можно понять как «Я не только женщина». В составе её
лирического «Я» «на равных правах
соединились мужское и женское начала». И эту универсальность собственной натуры
М.И. Цветаева пронесла через всю жизнь. Даже её слог можно назвать «мужским».
К.Г. Юнг выделяет архетип анимус, т.е. «след
мужчины в женской психике». Помимо использования «мужского» слога, М.И.
Цветаева в творчестве часто отождествляла себя с мужчиной:
1)
Быть
мальчиком твоим светлоголовым…
2)
В
позолотах, в зевотах, в ватах,
Вот меня, наглеца,
не купят…
3) Что же
мне делать, певцу и первенцу…
2) Что же мне делать, слепцу и пасынку…
Тем не менее, не только в загадочном переплетении «инь» и «ян» проявляется феноменальность М.И. Цветаевой. Цветаева – это ещё и многоликий поэт. В стихотворении «Молитва» мы слышим её упрёк Создателю:
Ты сам мне
подал – слишком много!
Я жажду – сразу всех дорог!
Всего хочу…
Цветаева сама признавалась: «Поэт – утысячерённый
человек»; «Я много поэтов, а как уж это во мне сплелось – это уже моя тайна».
Всю свою многогранность, «утысячерённость», истоки своей стихийности, мятежности М.И.
Цветаева пыталась объяснить через путешествие в глубь веков, в глубины родовой,
исторической памяти, ищет ответ в своей родословной.
Бабка Марины Ивановны – Мария Лукинична Бернацкая, польская дворянка – умерла рано, в 27 лет. Цветаева никогда её не знала. Сестра Марины Анастасия вспоминает портрет бабушки-польки: «темноокое, с тяжёлыми веками, печальное лицо с точно кистью проведёнными бровями…, добрым, горечью тронутым ртом»[24].
Тёмный, прямой и взыскательный взгляд.
Взгляд, к обороне готовый.
Юные женщины так не глядят.
Юная бабушка, кто вы?
Первые две строчки рисуют характер, довольно
противоречивый и вместе с тем загадочный. Две последние дают портрет судьбы.
Глядит не по-женски, не по-юному. Оксюморон юная бабушка подтверждает это: в образе юной особы читается
трагизм судьбы, в этом взгляде проглядывается что-то старческое, смертное.
Именно такой взгляд был и у самой Цветаевой, она всегда была готова
обороняться, отражать удары судьбы: быть «противу всех».
Поляки – гордый народ, который на протяжении всей
своей истории вёл борьбу за свою независимость. Поэтому, непокорность, мятежность
характера Цветаева связывает с польскими
корнями:
Бабушка! – Этот жестокий мятеж –
В сердце моём – не от вас ли?
В составе своей личности Цветаева находит черты и другой бабки, воспитавшей четверых сыновей. Так, причудливое сочетание двух характеров и двух судеб определяет сущность характера поэта:
У первой бабки – четыре сына,
Четыре сына – одна лучина…
<…>
А у другой – по иному тракту! –
У той тоскует в ногах вся шляхта.
<…>
Обеим бабкам я вышла – внучка:
Чернорабочий – и белоручка.
За ответом Цветаева обращается и к другому, неведомому предку, который
…был – скрипач,
Наездник и вор при этом.
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром?
Парадоксальная триада: скрипач (музыкально-поэтическое
начало), наездник (знак рыцарства, свободы, бешеной скачки и гонки,
ловкости и силы) и вор (на Руси
так звали бунтарей, а тех, кто крал, называли тать)[25]. Эта
триада является определением «личностных и творческих качеств поэта». Это – всё
та же противоречивость и многомерность натуры.
Биографическая память Цветаевой хранит и вкус любви:
Поцеловала в голову.
Не догадалась – в губы!
А всё ж – по старой памяти –
Ты хороша, Любовь!
<…>
О как – по старой памяти –
Ты б зачудила, кровь!
Но есть такие моменты и образы,
которые поэт желает изгнать и из биографической памяти, и из глубинной. И здесь
мы встречаем архетип тень (по К.Г. Юнгу: бессознательная часть психики,
которая символизирует тёмную сторону личности):
Так из дому, гонимая тоской,
- Тобой! – всей женской памятью,
всей жаждой,
Всей страстью – позабыть!…
<…>
Дурную память загонять вконец, –
Чтоб только не очнуться, наконец!
Как пишет А.А. Саакянц: «В поэтическую речь Цветаевой всё настойчивее проникает стихия русской народной ‘’молви’’»[26], так как молвь эта есть особые знаки и приметы, т.е. способы воплощения прапамяти. Это ещё и проявление коллективного бессознательного:
Ёмче органа и звонче бубна
Молвь – и одна для всех:
Ох – когда трудно, и ах – когда
чудно,
А не даётся – эх!
<…>
… И – раскалясь в полёте –
В прабогатырских тьмах –
Неодолимые возгласы плоти:
Ох! – эх! – ах!
Своё лирическое «Я» Цветаева отождествляет с Жанной
д’ Арк, как с воплощением бунтарства, огненности, неистовости:
«Вперёд на огненные муки!»
В ручьях овечьего руна
Я к небу воздеваю руки –
Как древле девушка одна…
Однако Марина Ивановна идёт ещё дальше, в начало начал, к прародителям:
Через снега, снега –
Слышишь голос, звучавший ещё в Эдеме?
Это твоя слуга.
С тобой говорит, Господин мой – Время…
Два последних примера как нельзя точно дают
представление о том, что прапамять по своей сути синтетична. При обращении к образу Орлеанской
Девы М.И. Цветаева только немного расширяет границы между русским и французским
этносами. Но голос, «звучавший ещё в Эдеме», все границы окончательно стирает:
Марина Ивановна как бы напоминает, что «мы все – оттуда», напоминает о
всесветном единении, о вселенском синтезе.
ЛИТЕРАТУРА
1. Козлов А.С. Коллективное
бессознательное. – М., 1996.
2. Леви
В.Л. Искусство быть собой. – Изд. обновл. – М.: Знание, 1991. – с. 188.
3. Леонтьев
А.А. Бессознательное и архетипы как основа интертекстуальности //Текст.
Структура и семантика. Т. 1. – М., 2001. С. 95.
4. Павловский
А. Куст рябины. О поэзии Марины Цветаевой: Монография. – Л.: Сов. Писатель,
1989.
5. Ремизов
А.М. Огонь вещей. – М.: Сов. Россия, 1989.
6. Саакянц
А.А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. – М., 1997.
7. Топоров
В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Исследования в области мифопоэтического.
Избранное. – М., 1995.
8.
Фрейд З. Психология бессознательного: Сб. произведений. – М.: Просвещение,
1990.
9.
Цветаева А. Воспоминания. – М., 1988.
10. Серебряный век русской поэзии: Хрестоматия / Сост. О.Ю.
Юрьева, Е.А. Юрьева. – Иркутск: Изд-во ИГПУ, 2001.
11. Цветаева М.И. Стихотворения. /
Сост. и предисл. Г. Седых. – М.: Мол. гвардия, 1989. – (ХХ век: поэт и время).
12.
Юнг К.Г. Архетип и символ. – М., 1991.
13. Юнг К.Г. Психология и
поэтическое творчество // Юнг К.Г. Собрание сочинений. Т. 15. – М., 1992. С.
116.
14. Юрьева О.Ю. Попытка
самопознания и самоопределения: Ранняя лирика Марины Цветаевой // О.Ю. Юрьева.
Серебряный век русской поэзии: Учебное
пособие. – Иркутск: Изд-во ИГПУ, 2001.
[1] Юнг К.Г. Архетип и символ. – М., 1991. С. 45.
[2] Леонтьев А.А. Бессознательное и архетипы как основа интертекстуальности //Текст. Структура и семантика. Т. 1. – М., 2001. С. 95.
[3] Юнг К.Г. Психология и поэтическое творчество // Юнг К.Г. Собрание сочинений. Т. 15. – М., 1992. С. 115.
[4] Юрьева О.Ю. Попытка самопознания и самоопределения: Ранняя лирика Марины Цветаевой // О.Ю. Юрьева. Серебряный век русской поэзии. – Иркутск, 2001. С. 262.
[5] Ремизов А.М. Огонь вещей. – М., 1989. С. 105.
[6] Козлов А.С. Коллективное бессознательное. – М., 1996. С. 221.
[7] Фрейд З. Психология бессознательного: Сб. произведений. – М., 1990. С. 203.
[8] Юнг К.Г. Психология и поэтическое творчество // Юнг К.Г. Собрание сочинений. Т. 15. – М., 1992. С. 116.
[9] Леонтьев А.А. Бессознательное и архетипы как основа интертекстуальности //Текст. Структура и семантика. Т. 1. – М., 2001. С. 95.
[10] Юнг К.Г. Психология и поэтическое творчество. Там же.
[11] Юнг К.Г. Архетип и символ. – М., 1991. С. 45.
[12] Леви В.Л. Искусство быть собой. – М., 1991. С. 188.
[13] Ремизов А.М. Огонь вещей. – М., 1989. С. 105.
[14] Юрьева О.Ю. Попытка самопознания и самоопределения: Ранняя лирика Марины Цветаевой // О.Ю. Юрьева. Серебряный век русской поэзии. – Иркутск, 2001. С. 260.
[15] Там же.
[16] Там же.
[17] Цветаева М.И. Стихотворения. / Сост. и предисл. Г. Седых. – М.: Мол. гвардия, 1989. – (ХХ век: поэт и время). С. 13.
[18]
Юрьева О.Ю. Попытка самопознания и самоопределения: Ранняя лирика Марины
Цветаевой. Там же.
[19] Павловский А. Куст рябины. О поэзии Марины Цветаевой: Монография. – Л., 1989. С. 144.
[20] Юрьева О.Ю. Попытка самопознания и самоопределения: Ранняя лирика Марины Цветаевой // О.Ю. Юрьева. Серебряный век русской поэзии. – Иркутск, 2001. С. 268.
[21] Юрьева О.Ю. Попытка самопознания и самоопределения: Ранняя лирика Марины Цветаевой // О.Ю. Юрьева. Серебряный век русской поэзии. – Иркутск: Изд-во ИГПУ, 2001. С. 269.
[22] Юнг К.Г. Архетип и символ. – М., 1991. С. 45.
[23] Ремизов А.М. Огонь вещей. – М.: Сов. Россия, 1989. С. 134.
[24] Цветаева А. Воспоминания. – М., 1988. С. 201.
[25] См. подробнее: Юрьева О.Ю. Попытка самопознания и самоопределения: Ранняя лирика Марины Цветаевой // О.Ю. Юрьева. Серебряный век русской поэзии. – Иркутск: Изд-во ИГПУ, 2001.
[26]
Саакянц А.А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. – М., 1997. С. 136.