(на примере творчества
Епифания
Премудрого и Андрея Рублёва)
В современной философии,
лингвистике и литературоведении достаточно интенсивно разрабатываются понятия
«диалога», «литературной коммуникации», «коммуникативной стратегии» и т.д.
Согласно данной концепции нельзя понять литературу в отрыве от всей культуры
эпохи, замыкая литературное явление в одной эпохе его создания, в эпохе
бытования, его современности. Великие произведения разбивают грани своего
времени, живут в веках, при этом часто более интенсивной и полной жизнью, чем в
своей современности. В процессе своей посмертной жизни они обогащаются новыми
значениями, новыми смыслами, перерастают то, чем они были в эпоху своего
создания.
В историко-культурных трудах
обычно даются характеристики эпох, к которым относятся изучаемые литературные
явления, но эти характеристики в большинстве случаев ничем не отличаются от
тех, которые даются в общей истории, без дифференцированного анализа областей
культуры и их взаимодействия с литературой. Поэтому литературный процесс эпохи,
изучаемый в отрыве от глубокого анализа культуры, сводится к поверхностной
борьбе литературных направлений. Могучие глубинные течения культуры (особенно
низовые, народные), действительно определяющие творчество писателей, остаются
нераскрытыми, а иногда и вовсе не известными исследователям. При таком подходе
невозможно проникновение в глубину произведений и сама литература (особенно
древнерусская литература и литература XVIII века)
начинает казаться каким-то мелким и несерьёзным процессом.
Культуру и литературу, на наш
взгляд, особенно сближает то, что они открывают широкие возможности для
формирования нравственных качеств читателя через выделение и воплощение
«вечных» проблем: добра и зла, любви и счастья и др. Литература, являясь частью
культуры, выполняет те же функции трансляции социального опыта, социализации
личности.
Литературоведческие работы
М.М. Бахтина, Д.С. Лихачева, Ю.М. Лотмана при всем различии их
методологии одинаково не отрывают литературу от культуры, стремятся понять
литературные явления в дифференцированном единстве всей культуры эпохи.
Сложности изучения
древнерусской литературы общеизвестны. Думается, что здесь нельзя обойтись без
привлечения так называемых «смежных» искусств: живописи, иконописи,
архитектуры, церковной музыки. Важно помнить, что древнерусская литература и
культура не есть собрание «высокохудожественных» памятников (в узком значении —
некоего музея исчезнувшей древности), что это то необходимое звено, которое
связует прошлое с настоящим, та ответственная информация, которую посредством
памятников (от слова память) передают русские люди XII–XVII веков русским людям века XXI.
Древнерусская литература, в
особенности начального периода, практически анонимна и связь
историко-биографических и собственно литературных особенностей произведения
достаточно сильна. Читатель воспринимает не просто конкретное художественное
произведение, он непременно хочет получить хотя бы небольшую информацию об
авторе. Сам ряд дальнейших литературных пристрастий и предпочтений (по крайней
мере, на первых порах) строится по авторскому принципу. Жанровые,
стилистические, и иные группировки отходят на второй план. Крупная личность
почти всегда стоит в центре изучения литературы. Отталкиваясь от фактов
биографии такой личности, читатель и начинает входить в мир художественного
произведения.
При знакомстве с
древнерусской культурой (и литературой как ее составной части), по-видимому,
целесообразно использовать не только имена конкретных писателей (Епифания
Премудрого, Феофана Грека или даже Ивана Грозного с его перепиской с Курбским),
но продемонстрировать, что деятели культуры своей жизнью и творчеством
создавали некий единый образ личности. Интересно проследить не просто за
биографией того или иного творца, но увидеть в его творчестве, как постепенно
складывается система воззрения на человека, как личность творит личность.
Обратимся к сопоставительному
анализу творчества русского книжника Епифания Премудрого и русского иконописца
Андрея Рублева, творчество которых относится к рубежу веков.
Эпоха конца XIV — начала
XV веков представляет собой определенной культурное единство,
проявляющееся во многих областях жизни. Так, например, русская живопись близко
сходится с русской литературой. Эта связь особенно отчетливо проявляется там,
где они соприкасаются между собой, а именно, в сфере художественного видения
мира. На этом уровне закладываются и ярко проявляются самобытные черты и
национальные традиции, объединяющие русскую живопись и русскою литературу в
единое целое. Установить это нетрудно, найдя общее, что роднит творчество
Епифания Премудрого и Андрея Рублева.
Что же объединяет двух идолов
русского искусства?
Прежде всего, XIV век — век национального самосознания — один из самых
показательных для эпохи нарождающегося гуманизма. Впервые на передний план
холстов и книг выходит человек. Примитивно, схематично авторы начинают
толковать о психологических переживаниях своих героев, о внутреннем религиозном
развитии святых.
Проникновению психологизма,
эмоциональности и особой динамичности стиля в русское искусство, а особенно в
литературу, способствовали и перемены, произошедшие в обществе. Наблюдается
идейный кризис феодальной иерархии. Самостоятельность каждой из ступеней власти
была поколеблена. Князь отныне мог перемещать людей по лестнице власти в
зависимости от их внутренних качеств и заслуг: на сцену выступали представители
будущего дворянства. Все это облегчило появление новых художественных методов в
изображении действительности.
Нельзя забывать и о сильном
влиянии церкви на мировоззрение людей, продлившееся вплоть до XVIII века,
и о тех разнообразных религиозных учениях, нашедших приют на территории
тогдашний Руси. Одним из таких учений стало учение исихастов. Мистическое учение, зародившееся в Византии, было
характерно для южных славян, в умеренной степени — для России. Исихасты ставили
внутренне над внешним, «безмолвие»
над обрядом; проповедовали индивидуальное
общение с богом в созерцательной жизни.
В России исихазм оказывал
воздействие через Афон, а центром новых мистических настроений стал Троице-Сергиев
монастырь, выходцами которого были и Епифаний Премудрый, и Андрей Рублев.
Естественно, что учение исихастов не могло не наложить свой отпечаток на их
творчество. Отсюда и «безмолвная» беседа ангелов на рублевской «Троице», и
витиеватый «стиль плетения словес» в житиях Епифания Премудрого, где, как и в
учениях исихастов, сказался интерес к психологии человека, к его индивидуальным
внутренним переживаниям, отразился поиск интимного в религии.
История доказала, что многие
из тех идеальных философско-религиозных и нравственных принципов, которые
прозвучали в речах первых Отцов Церкви, а затем на многие века были забыты,
превратились у Премудрого и Рублева в оптимальное для православного мира
художественное воплощение. Философская проблематика творчества получила новое
звучание, преобразовавшись в лучах прекрасного.
Единство мудрости, человечности и
красоты — вот основной мотив и
пафос всего творчества Андрея Рублева и Епифания Премудрого, кредо их
эстетического сознания.
К искусству обозначенных нами
творцов в полной мере подходит понятие софийности,
которое подразумевает глубокое ощущение и осознание древними русичами единства
искусства, красоты и мудрости; способность выражать художественными средствами
основные духовные ценности своего времени, сущностные проблемы бытия в их
общечеловеческой значимости. Художественный мир Андрея Рублева и Епифания
Премудрого глубок и философичен, но он лишен безысходности и трагизма. Это
философия гуманности, добра и красоты, философия всепроникающей гармонии
духовного и материального начал, это оптимистическая философия мира
одухотворенного, просветленного и преображенного.
Важно помнить, что духовная красота в чистом
или строго православном смысле открывалась на Руси далеко не многим. Большую же часть
православных русичей привлекала не сама по себе духовная красота, а ее
отраженность в чувственно воспринимаемых предметах, то есть в красоте видимой
и, прежде всего, в красоте словесной и зримой.
Епифаний Премудрый и Андрей
Рублев — новаторы, изменившие и окончательно утвердившие новый, чисто русский
идеал красоты.
Рублевские иконы —
«Благовещение», «Рождество Христово», «Сретение», «Крещение», «Воскрешение
Лазаря», «Вход в Иерусалим», «Преображение», «Архангел Гавриил», «Апостол
Павел», «Звенигородский Спас» — отличаются нежными красочными сочетаниями,
чарующей музыкальностью, высокой одухотворенностью. Рублевский Павел исполнен
добросердечия, внимания к людям и готовности им помочь. Для фигуры характерна
плавная округлость, борода волниста и мягка, а складки облачения выразительны,
волнующи и музыкальны. Русский Павел говорит: «Надейтесь на правду!»
Работы Епифания Премудрого —
«Житие Сергия Радонежского», «Житие Стефана Пермского» — передают особое
отношение к миру, которое проистекает из осознанного или неосознанного
убеждения в том, что в мире есть нечто более высокое, чем материальные,
вещественные ценности, чем то, что может быть проверено эмпирическим путем, опытом.
В образе Сергия Радонежского условность житийной традиции сочетается с яркой
индивидуальностью образа. Перед нами муж благостный, мудрый, хоть и скромный,
не возносящийся духом, но волевой, сознающий важность своей миссии. Это не
только символ, не только идея, запечатленная в образе человека, а сам человек,
олицетворяющий идею: «Надейтесь на правду!»
В христианском учении
Епифаний Премудрый и Андрей Рублев усмотрели не идею беспощадного наказания
грешного человечества, а принципы любви, надежды и всепрощения.
«Звенигородский Спас» — это
тот идеал Богочеловека, снимающего противоположность неба и земли, духа и
плоти, о котором страстно мечтал весь христианский мир, но воплотить который в
искусстве удалось только великому русскому иконописцу. Такого Христа не знало
даже Византийское искусство.
Сергий Радонежский же нашел
путь к сердцам не только благодаря чудотворству, а своим личным примером
великой соборности в большом и малом: «Благодарим Господа, вот и встретились.
Так поблагодарим великих Отцов наших и поклонимся им; и теперь порадуемся или
восплачем вместе. Говорят, что радость вдвоем родит много зерен и слез вдвоем,
как роса Господня…» (1; 193). Слово Сергия было словом сердца, от которого
исходила, по мнению Епифания Премудрого, особая благодать. Наблюдения и любовь
к людям дали Сергию умение извлекать из души человека лучшие качества.
Преподобный пользовался каждым случаем, чтобы заложить в сознание народа зерно
нравственного учения.
Таким образом, древнерусское
искусство доказывает, что духовная красота обладала самодовлеющей ценностью и
не нуждалась в красоте физической. Последняя приобретала особую значимость лишь
как знак и указатель на красоту духовную.
Вершиной художественного
откровения и, пожалуй, вершиной всей древнерусской живописи является «Троица»
Андрей Рублева, созданная около
С непередаваемой словами
глубиной и силой выразил в ней мастер языком и цвета, линии, формы сущность
философско-религиозного сознания человека Древней Руси, периода расцвета
духовной культуры.
Вникая в глубокий смысл
иконы, Епифаний Премудрый мог бы сказать о Рублеве, как о Феофане Греке, что он
«философ зело хитрый», художник, который выявил то, что вечно: добро,
жертвенность, любовь.
В рублевской «Троице» акцент
сделан на раскрытие философской идеи единства. Этому художник подчинил всю
композицию, рисунок, линию. Сергий Радонежский, большой патриот, отлично
понимавший, какое зло таили в себе феодальные распри, также сделал целью своей
жизни стремление к совершенству, воплотившемся в его глазах в образах «Троицы».
Иконе свойственно особая созерцательность, задумчивость, спокойная и светлая
грусть. Но в этой созерцательности нет страха перед божеством. Эта грусть не
пессимистична. Это грусть мечты, раздумья, чистой лирики. За внешней мягкостью
положений ангелов чувствуется внутренняя сила. Поэтому «Троица», на наш взгляд
не может быть сведена к богословской идее.
Как современника
замечательных исторических событий, Рублева не могла не привлекать задача
наполнения традиционного образа идеями, которыми жило его время, в этом
проявился человеческий смысл
рублевского шедевра. В старинных источниках говорится, что икона Рублева
написана в похвалу отцу Сергию, и это указание помогать понять круг тех идей,
которые вдохновляли Рублева. Известно, что Сергий в один из самых важных
моментов своей деятельности, благословляя Дмитрия Донского на подвиг, ставил
ему в пример то самое самопожертвование, которое Рублев увековечил в «Троице».
Икона А. Рублева
дополняет «Житие Сергия Радонежского» Епифания Премудрого. В «Житии Сергия
Радонежского» говорится, что им был построен Троицкий храм собранных им «для
единожития» людей, «дабы воззрением на св. Троицу побеждался страх ненавистный
розни мира сего» (1; 196). Как это происходило нередко в средние века,
выстраданное всеми суровыми жизненными испытаниями стремление к дружному
согласию и единению в «Троице» Андрея Рублева и «Житии Сергия Радонежского»
Епифания Премудрого предстало взору современника в религиозной оболочке. Но
именно этот человеческий смысл произведений способен покорить современного
зрителя.
Таким образом, выдвижение на
первое место чувств, чувственного опыта, внутренней жизни человека и проблемы
индивидуализма имели большое значение для литературы и поразительного по силе
воздействия изобразительного искусства Древней Руси. А в творчестве Епифания
Премудрого и Андрея Рублева воплотилось нечто, что роднит их с лучшими
мастерами человечества: глубокий гуманизм, высокий идеал человечности.
1. Древняя русская
литература: Хрестоматия / Сост. Н.И.Прокофьев. – М.: Просвещение, 1988.