Н. Н. Богданов

Москва

 

Михаил Волоцкой и его

«Хроника рода Достоевского»

 

Не будет преувеличением считать, что научный интерес к предкам Ф.М. Достоевского возник сразу же после смерти писателя. У истоков исследований стояла его вдова – Анна Григорьевна. Первой среди литературоведов и биографов Федора Михайловича она обратила внимание на фундаментальный труд «Жизнь князя Андрея Михайловича Курбского в Литве и на Волыни»[1].

Выпущенный еще в 1849 г., он содержит упоминание о служебном шляхтиче Федоре Ивановиче Достоевском – поверенном в делах знаменитого деятеля времен Ивана Грозного, возможно, первом историческом лице, носившем столь прославленную в будущем фамилию.[2] Не исключено, даже, что в лице этого человека мы имеем дело с прямым предком писателя. А.Г. Достоевской станут известными имена и других представителей славного рода, например, Стефана Ивановича Достоевского, в 1577 г. получившего от польского короля Батория привилей на управление Минской Вознесенской обителью[3] или пинского маршалка (предводителя местной шляхты) Петра Сасиновича Достоевского.[4] В конце XIX века она вступит в переписку с Александром Кульчицким – священником Ильинской церкви села Достоево в Белорусском Полесье, от которого пошло и само прозвание Достоевских.[5] Правда, ее корреспондент успеет сообщить не так уж и много: при нем в селе числилось 84 двора с общим числом 755 жителей, близ села находилось имение Достоево и деревня Вулька Достоевская с имением и хутором того же названия.[6] К тому времени память о прежних владельцах Достоева здесь уже совершенно изгладилась.

Анне Григорьевне удастся заинтересовать своими поисками и племянника Федора Михайловича – Андрея Андреевича Достоевского[7], в ту пору секретаря Русского географического общества, в будущем ученого хранителя Пушкинского Дома, издателя и комментатора воспоминаний своего отца – ценнейшего источника информации о семье Достоевских.[8] Позже, как бы приняв эстафету от вдовы писателя, Андрей Андреевич будет деятельно помогать создателю первого музея Достоевского в стране Вере Степановне Нечаевой, на много лет свяжет его плодотворное сотрудничество и с Михаилом Васильевичем Волоцким. Именно племянник писателя познакомит автора «Хроники рода Достоевского» с письмом Н.Е. Глембоцкой[9], расскажет ему о знаменитом почаевском «Богогласнике».[10] Для А.Г. Достоевской, боготворившей своего мужа, все, хотя бы в какой-то мере связанное с его именем, было Свято. Можно не сомневаться, что над изучением родословия писателя она трудилась столь же самоотверженно, как и над его литературным наследием. Кончина этой замечательной женщины летом 1918 г. от малярии в оккупированной немцами Ялте оборвала ее подвижнический труд…

В 1920-х гг., уже в Советской России, вышли две публикации Сергея Васильевича Любимова.[11] Сегодня их можно отнести к разряду хрестоматийных. Здесь не только впервые систематизированы свидетельства о более или менее известных представителях интересующего нас рода, но и с какой-то мистической прозорливостью указано, где именно искать свидетельства о ближайших предках писателя. Между тем, предположения этого замечательного исследователя, много лет остававшиеся невостребованными, начинают оправдываться только сейчас.[12] Статья Николая Петровича Чулкова «Род Достоевских» готовилась к печати в конце того же десятилетия и должна была войти в 36 выпуск «Летописи занятий Археографической комиссии».[13] Однако, в связи с прекращением издания, эта публикация не состоялась, и теперь результаты разысканий авторитетнейшего отечественного генеалога курьезным образом существуют только в виде примечаний к «Воспоминаниям Андрея Михайловича Достоевского»[14] и как «библиографические указания и выписки», растворившиеся в книгах последующих исследователей.[15] 

Фундаментальный труд М.В. Волоцкого, вышедший в Москве весной 1934 г., стал своего рода кульминацией генеалогических разысканий о Достоевских. Так кто же его автор, и в каких условиях он создавался?

 

***

Михаил Васильевич Волоцкой родился 13 апреля (ст. ст.) 1893 г. в Ростове Ярославской губ.[16] Отец будущего исследователя – Василий Николаевич – преподавал здесь в городском начальном училище.[17] По его линии Михаил Васильевич принадлежит к старинному дворянскому роду, основатель которого – Александр Волоцкой – в 1508 г. выехал из Польши в Москву и был пожалован вотчинами в Вологодском крае.[18] Потомки А. Волоцкого, образовав три довольно многочисленных родовых ветви, до самого ХХ века селились на тех же землях, главным образом, южнее Вологды – в окрестностях уездного центра Грязевца. Память он них до сих пор хранит усыпальница в знаменитой Спасо-Прилуцкой обители (1830), более известная как церковь Св. Екатерины.

В 1918 г. М.В. Волоцкой заканчивает естественное отделение физико-математического факультета Московского университета и остается на стажировку при основоположнике отечественной антропологии проф. Дмитрии Николаевиче Анучине.[19] В это время он совершает несколько этнографических и географических экспедиций.[20] С осени 1921 г. в оправляющейся после революционных потрясений Москве начинает свою деятельность Русское евгеническое общество (Р.Е.О.). Созданное по инициативе проф. Николая Константиновича Кольцова (в ту пору уже одного из крупнейших отечественных биологов), Р.Е.О. было призвано развивать гуманистические идеи, высказанные на рубеже XIX-ХХ веков сэром Френсисом Гальтоном.[21] Правда, русских последователей знаменитого английского ученого интересовала не столько практическая, сколько исследовательская часть его программы биологического преобразования человечества. Основной базой Р.Е.О. в Москве стал евгенический отдел Института экспериментальной биологии, возглавляемый замечательным антропологом В.В. Бунаком; в январе 1921 г. М.В. Волоцкой вливается в это научное подразделение.[22] За три последующих года (по октябрь 1923 г.) Михаил Васильевич сделал семь научных докладов на заседаниях Р.Е.О., три из которых были опубликованы в главном печатном органе общества – Русском евгеническом журнале. Специально отметим, что доклад на заседании 4 мая 1923 г. был посвящен генеалогии Достоевских.[23] Имеются сведения, что в 1922-23 гг. ученый исполнял обязанности секретаря общества, а в 1924 г. – его казначея.[24] Научные интересы М.В. Волоцкого группировались в это время в области так называемой «запретительной» евгеники, разрабатывающей медико-гигиенические меры, призванные воспрепятствовать вырождению человечества. Среди них особое значение придавалось принудительной стерилизации «наследственно дефективных», под которыми понимались не только врожденные наследственные олигофрены (строго говоря, к деторождению в большинстве случаев неспособные), но и люди, страдающие венерическими заболеваниями, алкоголизмом, эпилепсией или даже «закоренелые» преступники. Известная под именем «Индианской системы», эта стерилизация была даже законодательно закреплена в некоторых штатах Североамериканского союза (отсюда и название) и в ряде стран Европы (к примеру – в Швеции и Норвегии). Идеи «негативной» евгеники и опыт их применения осмыслены М.В. Волоцким в его книге «Поднятие жизненных сил расы», вышедшей 1-м изданием в Москве в 1923 г. Следует отметить, что Михаил Васильевич был единственным сторонником «Индианской системы» в Р.Е.О. Все остальные его участники (а в их числе, разумеется, и Н.К. Кольцов) живо интересовались как раз другой, так сказать, «поощрительной» евгеникой. В свою очередь, идея «культуры талантов» вызывала большой скептицизм у М.В. Волоцкого, в силу широко известной болезненной отягощенности семей многих гениальных личностей. Впрочем, полемика по этим вопросам  на научных заседаниях Р.Е.О всегда носила корректный характер.

Осенью 1923 г., при не очень ясных обстоятельствах, М.В. Волоцкой переходит в Государственный центральный институт физической культуры Наркомздрава на должность преподавателя анатомии.[25] В 1924 г. он уже сотрудник Государственного Тимирязевского научно-исследовательского института изучения и пропаганды диалектического материализма.[26] Будущий автор «Хроники» состоит здесь в секции антропоэкологии отделения изучения биологических факторов социальных явлений, занимаясь, «главным образом, собиранием и изучением сведений о влиянии на человека климата и пищи, характера его деятельности, класса, профессии, быта и т.д.»[27] С середины 1930-х гг. М.В. Волоцкой переключается на близнецовые исследования, ведущиеся в Медико-генетическом институте имени М. Горького.[28] Как известно, это научное учреждение был разгромлено в годы сталинских репрессий, а его руководитель – С.Г. Левит – погиб в застенках НКВД. К счастью, сам Михаил Васильевич при этом не пострадал. В последние годы жизни ученому удалось возвратиться в alma mater  – в Музей и Институт антропологии МГУ. Здесь его исследовательская работа велась, главным образом, в области морфологии и антропометрии кисти, а также индивидуальной, наследственной и географической изменчивости папиллярного рельефа человека (пальцы, ладони, стопы). И если его публикации по «спорным вопросам евгеники» ныне имеют скорее исторический интерес (в последние годы своей жизни исследователь и сам отказался от многих высказанных здесь мыслей), то работы по изучению волярного рельефа приматов (дерматоглифики) до сих пор не потеряли своего значения.[29] Больше того, М.В. Волоцкой остается крупнейшим отечественным специалистом в этой области. В 1935 г. Квалификационная комиссия Наркомпроса утвердила исследователя в ученом звании старшего научного сотрудника. 1 февраля 1938 г. Советом МГУ ему была присуждена степень кандидата биологических наук без защиты диссертации. А 23 апреля 1940, г решением Высшей аттестационной комиссии Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР, он стал доцентом. С 1 декабря 1942 г. М.В. Волоцкой получал академическую пенсию.[30]

Можно без преувеличения сказать, что в научных кругах тех лет Михаил Васильевич был фигурой легендарной. В разное время автору этих строк довелось слышать воспоминания о нем Александра Александровича Малиновского, Якова Яковлевича Рогинского, Татьяны Дмитриевны Гладковой, Михаила Исааковича Урысона, Лидии Алексеевны Спивак, Елены Георгиевны Агарковой-Бабушкиной. Всем запомнилась какая-то особая атмосфера, окружавшая этого человека, его высокая фигура, сразу привлекающая к себе внимание (где бы не происходила встреча – на лекции в университетской аудитории, в дворике ректорского корпуса на Моховой или просто в московской квартире), проникновенный взгляд удивительных темных глаз (знак греческой крови, доставшейся в наследство от матери, урожденной Зограф). Много в нем было от носителя «старой», дворянской культуры. Недаром же, в среде молодых сотрудников и студентов МГУ Михаила Васильевича именовали не иначе, как «князь Волоцкой» и «с придыханием» передавали слухи (дожившие до наших дней) о каких-то необычных его поступках. Все это лишь подчеркивает, как тяжело жилось ученому в задыхающейся под тоталитарным гнетом стране, сколь велика была для него угроза ареста в страшную пору «ежовщины»…

В годы Великой Отечественной войны Михаил Васильевич не покинул осажденной Москвы. Вместе с немногочисленными коллегами он заботился о сохранности уникальных, собранных еще А.П. Богдановым и Д.Н. Анучиным коллекций Музея и Института антропологии при МГУ, дежурил по ночам на крышах московских домов. Осенью 1943 г., участвуя в реэвакуации университета, по несчастной случайности он упал из кузова внезапно тронувшегося грузовика и получил сильнейшее сотрясение мозга. Его здоровье постепенно слабело, и 4 октября 1944 г. он скончался в одной из клиник Москвы от сердечной недостаточности.[31] Могила исследователя на Ваганьковском кладбище не имеет надписи, но может быть отыскана по месту захоронения родственников его второй жены – Ольги Евгеньевны Никифоровой (участок № 14).

 

***

 

На антропологическом бланке внучатого племянника писателя Милия Федоровича Достоевского, ныне хранящемся в Музее и Институте антропологии МГУ, помечено – предложение заняться изучением рода Достоевских поступило от проф. Н.К. Кольцова 10 января 1922 г.[32]  Известно, что дату первой беседы с М.Ф. Достоевским – 5 марта того же года – М.В. Волоцкой считал началом своей работы в этой области.[33] Таким образом, интересующий нас труд замышлялся и, на первых порах, осуществлялся как бы под эгидой Русского евгенического общества. Деятельность этого замечательного научного объединения до сих пор еще не получила своей достойной оценки. Однако возьмем на себя смелость утверждать, что по широте охвата, полноте и тщательности сбора материалов о человеке, уровень Р.Е.О. не только не превзойден последующей антропологической наукой, но и намного превышает современный. Генеалогические разыскания Общества (позволяющие понять, какую роль в формировании человеческой личности играют именно наследственные факторы) велись в родах действительных членов Российской академии наук, а также Александра Пушкина, Льва Толстого, Федора Шаляпина, Максима Горького, Сергея Есенина.[34] Ценнейший материал о родственниках поэтов ХХ века был собран Г.Г. Фризеном.[35] Но только М.В. Волоцкому удалось довести дело до завершающего этапа – выхода книги. О принципах, которыми руководствовался исследователь в своих разысканиях можно судить по вопросам его первого письма к племяннику писателя Андрею Андреевичу Достоевскому:

3 января 1924 г.

О каждом из членов рода Достоевских желательно было бы знать точно или приблизительно время рождения (особенно важно отметить случаи близнечества), вступления в брак, если умер, то смерти, с указанием причины последней. Кроме того, сведения о каких-либо отличительных чертах характера, вкусах, способностях, одаренности (наприм<ер,> литературной, музыкальной, научной), о странностях характера, а также и сведения об особенно тяжелых из перенесенных болезней, в особенности наследственного характера (алкоголизм, эпилепсия, слабоумие, душевные заболевания [по возможности с указанием формы заболевания и месте лечения], нервные подергивания, навязчивые идеи, менингит, рак, туберкулез, страсть к азартным играм и пр.). Из более мелких особенностей было бы интересно отметить, кто в роду был левша, отметив так же и тех, кто был левшой только в детстве, а также тех, кто в одинаковой мере владеет обеими руками.

Хотя каждое сведение, проливающее свет на родословную, в данном случае может быть очень важным, проливая свет и на природу творчества и гениальности, однако, если бы Вы не пожелали, чтобы некоторые из Ваших данных были когда-либо опубликованы, то, пожалуйста, сделайте соответствующие указания, которые я обещаю Вам исполнить.[36]

 

Таким образом, исследователя интересовали не сухие биографические сведения, по давней традиции составляющие формализованную и, откровенно говоря, малоинформативную сущность большинства генеалогических трудов, а именно личностные характеристики представителей рода в биологическом, медицинском и психологическом аспектах. Забегая вперед, скажем – такой подход делает книгу М.В. Волоцкого уникальной. Кажется, его труд не имеет себе равных ни в отечественной ни даже в мировой литературе. Отметим, что на протяжении всего периода работы, книга называлась «Род Достоевских, в характерологическом освещении».[37] Причем эта характерология сопрягалась с биологическими характеристиками человеческого тела – несомненным (как показали замечательные работы немецкого психиатра Кречмера) фундаментом психических черт личности. Важно подчеркнуть, что М.В. Волоцкой собрал огромное количество материалов и о самом Федоре Михайловиче. Они должны были составить вторую часть его книги, так и не увидевшую света. Знакомство с подготовительными материалами[38] убеждает в мысли: осуществись этот замысел, мы имели бы непревзойденное по полноте исследование, а в лице его автора – крупнейшего отечественного характеролога.

Вместе с тем, совершенно очевидны и проблемы, с которыми уже в самом начале работы столкнулся исследователь. В первую очередь укажем на трудности в получении информации. По обстоятельствам того времени (закрытость государственных архивов, недоступность многих печатных источников) М.В. Волоцкой в большинстве случаев был лишен возможности проверить или уточнить поступающие к нему сведения по документам. Именно этим определяется большинство имеющихся в книге ошибок. Чрезвычайно много искажений содержат, например, сведения, полученные от единственного представителя «подольской ветви» рода Достоевских Ф.Г. Добржанского.[39] Много неточностей и в информации, сообщенной М.Ф. Достоевским, В.Д. Голеновской (по всей видимости, редактировавшей и линию Шеров), О.М. Бережновой. Подчеркнем, что большинство неточностей относится к сведениям биографического порядка. Напротив, все психологические характеристики, основанные на документах – дневниках, письмах, автобиографиях и даже протоколах специальных исследований, вызывают исключительное доверие. В ряде случаев исследователем был предпринят специальный анализ источников, как, например, при установлении даты рождения младшего сына писателя.[40]  Важно отметить, что в поисках материала М.В. Волоцкой даже совершил экспедиционную поездку в имение родителей писателя Даровое под Зарайском, где доживала свой век племянница Федора Михайловича Мария Александровна Иванова.[41] Только благодаря его усилиям был сохранен памятник с могилы матери Ф.М. Достоевского на Лазаревском кладбище (ныне хранится в Московском музее писателя).

С другой стороны, работу серьезно осложняли проблемы, так сказать, этического характера. Определенный свет на них проливает уже цитированная переписка М.В. Волоцкого с А.А. Достоевским.

 

2 июля 1924 г.

<…> Я опасаюсь, – признавался исследователь в одном из посланий, – что по тем материалам, которые я Вам послал, у Вас может составиться нежелательное для меня представление о моей работе. В частности, это относится к генеалогической таблице – в таком виде, с зачерненными алкоголиками, она предназначалась, разумеется, не для печати, а лишь для так называемого «менделевского» (наследственного) анализа в узком кругу нашего О<бщест>ва.[42] 

 

Балансируя на чрезвычайно узкой грани между опасностью обнародования не подлежащих огласке фактов и необходимостью составить возможно более полные характеристики представителей интересующего его рода, М.В. Волоцкой пытался смягчить ситуацию комментированием собранной им информации, подспудно апеллируя к научному мировоззрению своего адресата, в ту пору уже сотрудника Пушкинского Дома:

 

Отдельные дегенеративные признаки представляют для меня, в данном случае, интерес лишь постольку, поскольку подтверждают связь гениальности и одаренности с вырождением, в то время как здоровая посредственность лишена как того, так и другого.[43]

 

Признаемся, что мы не разделяем этих представлений. На наш взгляд, никакой имманентной связи патологии с гениальностью, как в свое время полагали Ч. Ломброзо и Г. Сегалин, нет и быть не может. Ведь это два противоположных друг другу полюса![44] Впрочем, сейчас важнее отметить другое. Увы, худшие опасения исследователя оправдались – представленный им материал вызвал замешательство у А.А. Достоевского[45] и резко негативную реакцию племянницы писателя Екатерины Михайловны Достоевской. «Евгенический отдел составил родословную Достоевских, где о моем отце написано, что он был алкоголиком. Откуда они получили это известие?» – возмущалась она в письме к В.С. Нечаевой.[46] В результате М.В. Волоцкой утратил ценнейший источник информации – Е.М. Достоевская бесповоротно отказалась от помощи в его разысканиях. Однако нет никаких оснований думать, что «евгенический отдел» грубо исказил реальность. Прежде всего, совершенно ясно: исследователь рода писателя ничего не придумывал сам. Сведения о жизни М.М. Достоевского он получил, скорее всего, от его внука – М.Ф. Достоевского. Разумеется, информация, исходящая от человека, «мало интересовавшегося своим родом»,[47] могла содержать искажения. Но так ли это? Понимая всю деликатность вопроса, обратим внимание на причину смерти старшего брата писателя – «нарыв в печени» и «излияние желчи в кровь»[48], иными словами речь идет о циррозе этого органа. Что за вредности могли привести к его развитию в то, относительно благополучное в экологическом отношении, время? Думается, дальнейший анализ здесь – излишен.[49]

Весьма осторожную позицию к разысканиям М.В. Волоцкого первоначально занял и внучатый племянник Ф.М. Достоевского – профессор истории Саратовского и Сталинградского университетов Юрий Алексеевич Иванов. Правда, познакомившись с «Хроникой рода Достоевского» уже после выхода ее из печати, он отказался от всех своих подозрений.[50] У Милия Федоровича Достоевского, напротив, отношение к работе М.В. Волоцкого менялось от спокойно-заинтересованного, по крайней мере, нейтрального – до резко отрицательного, прямо-таки обструкционистского.[51] Имеются основания полагать, что даже Андрей Андреевич Достоевский, много и деятельно помогавший М.В. Волоцкому в его разысканиях, все-таки фильтровал важную для того информацию. Так, например, он скрыл факт смерти своей малолетней сестры Марии от эпилептических судорог. «Умерла от крупа» – только и значится в сообщенной им информации.[52] А ведь смерть несчастного ребенка подробно описана в воспоминаниях А.М. Достоевского, редактором и публикатором которых был Андрей Андреевич.[53] Следовательно, он не мог не знать обо всех обстоятельствах столь печального события.

 

Новые обвинения обрушились на автора уже после выхода его книги из печати.

 

Итак, книга Волоцкого у Вас есть, – писала 4 февраля 1935 г. невестка Федора Михайловича – Екатерина Петровна Достоевская – крупнейшему исследователю творчества Ф.М. Достоевского за рубежом – Альфреду Людвиговичу Бему. – Задумана она хорошо, но выполнить эту задачу, особенно заключение, Вол<оцкому> не удалось, по общему мнению и по нашему личному впечатлению. Много неточностей, даже в датах, некорректностей; так Ивановы дали материал, чтобы кое-что, наиболее нужное, было напечатано, а  Вол<оцкой>, не уведомив их, напечатал все. Та же некорректность в отношении Андрея и меня. Считая, что для характеристики Фед<ора> Фед<оровича> не так необходимо упоминать о моем личном разрыве с ним – начиная с 1916 года – и в особенности из-за детей, которых я не посвящала в свои личные переживания, я не углублялась в этот вопрос в разговоре с Вол<оцким>. Он же не счел нужным дать мне или Андрею просмотреть или прокорректировать тот лепет, кот<орый> наболтала Михаэлис о периоде, когда она не знала Фед<ора> Фед<оровича>; смешивая всеми уважаемого Рибопьера с какими-то полутемными (?) личностями Герц<енбергом> и Левенс<оном>, будто друзьями Фед<ора> Фед<оровича>, кот<орых> я, однако, за 13 лет моей совместной жизни никогда не видала у себя в доме.<…> Андрей изображен 16-ти летн<им> мальчиком, когда это совсем зрелый и совершенно другой, сложившийся и много поработавший над собой человек, очень индивидуальный.[54]  

 

Возьмем на себя смелость сказать, что в данном случае некорректна сама Екатерина Петровна. С какой стати она или ее сын должны были бы «корректировать» воспоминания другого человека? Конечно, по-человечески, ее переживания понятны: для Екатерины Петровны было чрезвычайно неприятным одно только упоминание о гражданской жене ее бывшего мужа – Леокадии Стефановны Михаэлис. А ведь в книге приведены и посвященные той стихи – единственное, что уцелело от литературного наследия Федора Федоровича. Писались ли они в период его супружества с Екатериной Петровной? Посвящались ли ей? Качество воспоминания Л.С. Михаэлис оценит сам читатель. На наш взгляд, они – великолепны. Увы, столь же предвзята Екатерина Петровна и в прочих своих обвинениях. Так, о дружбе Ф.Ф. Достоевского с В.О. Левенсоном свидетельствует их совместная фотография 1883-1884 г. из альбома А.Г. Достоевской, ныне хранящаяся в Пушкинском Доме.[55] Больше того, именно в этом качестве Василий Осипович упомянут самой Екатериной Петровной в ее письме к М.В. Волоцкому от 5 апреля 1925 г.[56] Сведения о младшем внуке писателя в пору его юности в книге действительно отсутствуют, но были ли они предоставлены? Что же касается Ивановых, то с ними публикуемый материал М.В. Волоцкой, как раз таки, согласовывал.

На этом вопросе следует остановиться подробнее. Известно, что при публикации материалов о потомках младшей сестры писателя – Веры Михайловны, в замужестве Ивановой – у некоторых персоналий были изменены имена. Они были изменены именно у тех лиц, с которыми не удалось согласовать публикацию или у тех, кто действительно не хотел фигурировать в книге под своим подлинным именем.[57] Таковых персоналий всего три – это внучки В.М. Ивановой Вера (в книге – Анна) и Татьяна (в книге – Варвара), а также внук Сергей (в книге – Андрей). Однако претензии исходили не от них[58], а от их сестры Елены Алексеевны Ивановой, на протяжении многих лет распространяющей слухи о каких-то, будто бы имевших место, прегрешениях М.В. Волоцкого в ее отношении. А ведь она фигурирует в книге как раз под своим подлинным именем! Больше того, имеются свидетельства, что исследователь оплатил ей (из своего гонорара) опубликованную в «Хронике» автохарактеристику «Моя жизнь».[59] Неужели она писалась, так сказать, «для себя»? Или Елена Алексеевна не поняла, за что получила деньги? Интересно, что в своих письмах к М.В. Волоцкому Е.А Иванова восставала лишь против приписываемого ей письма на стр.264 («На меня напала мания Плюшкина…), не заключающего в себе ничего скандального. А в принадлежавшем ей экземпляре «Хроники» (ныне хранится у племянницы Елены Алексеевны Н.Н. Спивак) нет (за исключением одной мелочи) никаких исправлений. Известно, также, что после выхода книги в свет Е.А. Иванова не порвала отношения с исследователем, а продолжала, до самого августа 1944 г., тиранить его письмами, полными душных интимных подробностей о своей жизни.[60]

О том, насколько М.В. Волоцкой стремился быть осторожным с имеющейся у него информацией, свидетельствует, хотя бы, следующее его письмо к Андрею Андреевичу Достоевскому:

13 ноября 1924 г.

Если Вы увидите ее (Екатерину Михайловну Достоевскую – Н.Б.), то передайте, пожалуйста, что я очень прошу ее, так сказать, благословения на включение в родословную Достоевских Игоря Лури. Относительно Прасковьи Ивановны <Аникиевой> и ее сына (от старшего брата писателя – Н.Б.) Ивана я не настаиваю. Я их знаю только по именам, и изъятие их не убавит ничего от моей работы. Но Игорь Лури интересен для меня как музыкант, а одной из характернейших черт Достоевских является как раз музыкальность.[61]

 

Обращение к тексту «Хроники» показывает, что ее автору удалось отстоять обоих. Благодаря этому оказывается возможным прояснение одного давнего недоразумения. Дело в том, что еще в мае 1914 года в одной провинциальной «ежедневной политической, общественной и литературной газете» были напечатаны фотографии Ф.М. Достоевского, «найденные в ростовском сиротском суде».[62] Понятно, что их публикация могла состояться только по причине широчайшей известности имени Федора Михайловича. Между тем, на оборотной стороне одной из фотографий имелось послание (факсимильно воспроизведенное публикаторами), из которого со всей определенностью следует, что на них изображен не сам писатель, а его племянник – Федор Михайлович-младший! Указанное письмо адресовано «брату Ване». Резонно предположить, что этим человеком является не кто иной, как внебрачный сын М.М. Достоевского Иван Аникиев, следы которого, казалось, были безвозвратно потеряны для исследователей.

Переписка А.А. Достоевского с М.В. Волоцким свидетельствует и о еще одном, возникшем в период работы над книгой осложнении. Увы, от подобных неприятностей и ныне не застрахован ни один исследователь: 

22. IX.1928 г. Москва.

Когда Вы были в Ленинграде, кажется, в 1925 г., то я просил Вас, – гневался племянник писателя, – чтобы те выписки из неизданных воспоминаний моего отца, которые я Вам сообщил еще раньше специально для Вашей работы о Достоевских, оставались только у Вас и чтобы Вы их никому не передавали. Вы тогда мне обещали это. Вчера, просматривая новую книжку Л.П. Гроссмана «Достоевский на жизненном пути», я был очень неприятно удивлен, увидев некоторые из моих выписок, сообщенных мною специально Вам, напечатанными в названном издании. В особенности меня поразило, что описание убийства Михаила Андреевича <Достоевского> целиком вошло в книгу Гроссмана.

Л.П. Гроссман то ссылается на Вас, то прямо указывает на неизданную рукопись воспоминаний Андрея Михайловича <Достоевского>, которой он никогда не видел. Очевидно, только Вашей неосторожностью и неопытностью можно объяснить этот неприятный случай.

Я очень прошу Вас еще раз никому впредь не давать ни для прочтения, ни для копирования моих выписок из рукописи Андрея Михайловича, которые я сделал Вам в 1924 г. доверительно и исключительно для Вашей работы.

Еще более меня поразило, что исторические разыскания о Достоевских, которыми Вас снабдил Николай Петрович Чулков (об этом Вы мне и говорили, и писали, и говорил мне сам Николай Петрович) вошли в «хронологическую канву» под Вашим именем, без единого указания на труд Н.П. Чулкова.[63]

Вы, конечно, уже извинились в этом перед Николаем Петровичем, а если, паче чаяния, этого еще не сделано, то я настоятельно рекомендовал бы Вам поторопиться с этим.

Очень прошу Вас, дорогой Михаил Васильевич, принять настоящее письмо не за casus belli, а исключительно лишь как добрый совет, который я считаю себя вправе Вам предложить как человек, значительно старший Вас годами. Надеюсь, также, что наша переписка по поводу Вашей работы <…> не прекратится.[64]

 

К великому сожалению, рассмотренные выше трудности были не только не единственными, но даже и не самыми главными. Куда серьезнее были проблемы иного рода. Поскольку М.А. Достоевскому удалось восстановить былое дворянство, на судьбах его потомков не могли не сказаться роковые события российской истории начала ХХ века. Так, например, известно, что 27 июля 1919 г., как бывший офицер, был расстрелян внучатый племянник писателя Дмитрий Николаевич Голеновский.[65] Буквально несколькими днями раньше в селе Красном под Ярославлем карательным отрядом, подавляющим последствия очередных контрреволюционных волнений, был безвинно убит муж внучки Андрея Михайловича Достоевского Сергей Николаевич Ленин.[66] Можно себе представить, в каком страшном положении оказалась семья покойного! Между тем, по какой-то жуткой иронии судьбы, именно от отца Сергея Николаевича получил свой партийный псевдоним, позже ставший второй фамилией, «пламенный вождь» мирового пролетариата. Теснейшим образом с Белым движением в Сибири оказался связанным и Юрий Алексеевич Иванов. Правда, к его счастью, сведения об этом стали известны органам государственной безопасности только весной 1943 г. В результате Ю.А. Иванов был осужден на пять лет лагерей, но это уже другая история.[67]

С конца 1920-х на представителей интересующего нас рода вновь обрушились репрессии. Так, например, летом 1929 г. из Донского политехнического института «за дворянское происхождение» был отчислен внук писателя Андрей Федорович Достоевский.[68] Продолжать образование пришлось в Ленинграде. Однако очень скоро, 14 ноября 1930 г. по печально известному «Делу академиков» здесь был арестован только что приютивший племянника Андрей Андреевич.[69] Его освобождение стало возможным лишь благодаря хлопотам А.Ф. Достоевского, заступничеству А.В. Луначарского и … приближающемуся 110-летию со дня рождения Федора Михайловича! Тем поразительнее факт: до распада в 1991 г. Советского Союза все кровные родственники писателя жили на территории этой страны! Исключение составил только Феодосий Григорьевич Добржанский, отказавшийся вернуться из научной командировки в США. Письмо ученого к академику Н.И. Вавилову от 10.VIII. 1931 г. с сообщением о принятом им решении было написано в чрезвычайно резкой форме.[70] Результатом стал тяжкий ярлык «невозвращенца», воспрепятствовавший поездкам Ф.Г. Добржанского на родину даже после «хрущевской оттепели»…

 Несомненно, М.В. Волоцкой не мог и думать об обнародовании всех этих сведений. Тем не менее, он попытался, на наш взгляд, сохранить для будущих исследователей хотя бы намек на произошедшие события. Так, например, в биографической справке о С.Н. Ленине указаны только года его рождения и смерти.[71] Однако несколькими страницами дальше, в информации о старшей дочери С.Н. и А.М. Лениных специально отмечено, что тринадцатилетняя девочка «умерла от нервного расстройства, вызванного смертью отца».[72] О Ф.Г. Добржанском сказано, что в 1928 г. он находился в научной командировке в Америке, «где работал по генетике дрозофилы в лаборатории Моргана при Нью-Йоркском Columbia University».[73] Пытаясь как-то уравновесить дворянство исследованного им рода, М.В. Волоцкой несколько усилил «революционное прошлое» некоторых его представителей. Таковым, например, показан дядя Ф.Г. Добржанского по матери Иван Васильевич Войнарский, якобы сосланный в Сибирь «по делу убийства Вел. Кн. Сергея Александровича».[74] Однако даже простое размышление над фактами его биографии показывает невозможность такого жизненного пути. В самом деле, как можно за три-четыре года пройти арест, ссылку, полный курс обучения в Томском университете? Больше того, согласно Ф.Г. Добржанскому, перед смертью его дядя успел возвратиться в некогда покинутый им Киев, жениться и даже дождаться рождения детей... Новые архивные разыскания позволили прояснить этот вопрос, однако его рассмотрение выходит за рамки нашей статьи.[75]

Роспуск Н.К. Кольцовым в 1929 г. Русского евгенического общества можно считать своего рода сигналом, сколь небезопасными после произошедшего в стране «великого перелома» стали дальнейшие изыскания в этом направлении. Однако М.В. Волоцкой продолжает свой подвижнический труд.

 

Что касается моей книги, – пишет он 18 сентября 1930 г. А.А. Достоевскому, – то она, по-видимому, пока застряла. Очень уж туго переживается противоречие между ее размерами, с одной стороны, и недостатком бумаги – с другой. Но я не унываю и продолжаю предпринимать различные шаги к ее изданию. В частности, не оставляю мысли о возможности ее издания при Академии наук.[76]

 

Несомненно, возникли затруднения и с советской цензурой. О них, в частности, упоминает в своей заметке о Достоевских перебравшийся «за рубеж» В.С. Арсеньев.[77] 24 октября 1930 года автор «Хроники рода Достоевского» обратился с письмом к А.В. Луначарскому (в то время председателю Ученого комитета при ЦИК СССР):

 

Многоуважаемый Анатолий Васильевич! Моя работа «Род Достоевских в характерологическом освещении» находится сейчас в Комакадемии, где имеется возможность ее издания. В ближайшее время должен решиться вопрос о ее судьбе. В этот момент Ваше слово могло бы значить так много, что я обращаюсь к Вам с просьбой еще раз оказать свою помощь в таком трудном и длительном рождении моей работы на свет. Если бы удалось двинуть дело быстрым темпом, то есть еще надежда, что книга выйдет в юбилейном 1931 году. Я надеюсь также, что она выйдет с обещанным Вами предисловием. Уважающий Вас, М. Волоцкой. Москва, Софийская наб., 10, кв. 8.[78]

 

Как мы знаем, книга вышла только через три с лишним года, под редакцией М.В. Цявловского (с предисловием замечательного отечественного психиатра Петра Михайловича Зиновьева), в доживающем последние дни кооперативном издательстве «Север». Каково же значение собранной здесь информации?

Прежде всего, оно – в обилии, многообразии и достоверности большинства собранных фактов. Фактов, которые каждый обращающийся к книге исследователь может использовать в зависимости от выбранных им целей. С одной стороны – это сведения биографического характера. К примеру, информация, почерпнутая из «Хроники», в явной или скрытой форме присутствует во множестве популярных и строго научных изданий, так или иначе касающихся жизни и творчества писателя. Ею полоны беллетризованные биографии Федора Михайловича, написанные Ю. Селезневым[79] и Л. Гроссманом[80], книга В.С. Нечаевой «В семье и усадьбе Достоевских»[81], фундаментальное исследование И.Л. Волгина «Родиться в России»[82], «Летопись жизни и творчества писателя»[83], указатель имен к томам полного собрания сочинений Ф.М. Достоевского, выпущенного Институтом русской литературы (Пушкинским Домом) и др. Между прочим, в последнем источнике дата смерти племянницы писателя – Варвары Андреевны Савостьяновой – после 1933 г.[84] – указана явно с оглядкой на «Хронику». А ведь могила этой женщины сохранилась на Смоленском кладбище в Петербурге и, уже во время работы над изданием, была известна некоторым специалистам по творчеству Ф.М. Достоевского. Показательно, что еще в 1920-е гг. материалы М.В. Волоцкого заинтересовали проф. Рене Миллера и должны были войти в издающийся им в Вене сборник о писателе.[85] Увы, судьба этой публикации нам неизвестна.

Вместе с тем, содержащаяся в книге информация полностью опровергает слухи о возможном родстве с Федором Михайловичем известного российского предпринимателя Александра Павловича Владиславлева или замечательной актрисы Театра Советской Армии в Москве Любови Ивановны Добржанской, и по сей день витающие вокруг имени этих людей. Точно также, не является родственницей писателя и жительница города Пинска Маргарита Петровна Паутова, якобы происходящая от родной сестры матери Федора Михайловича Марфы (фигуры абсолютно мифической), героиня сенсационных публикаций в различных провинциальных изданиях.[86] Хранящаяся в семье М.П. Паутовой фотография Ф.М. Достоевского (якобы с его автографом), по сути, является пересъемкой, выполненной в московском ателье И. Александровского уже после смерти писателя.[87] Увы, не встраивается в родословную Достоевских и Сергей Николаевич Достоевский, отец которого сумел доказать в Путиловском сельсовете Оленинского района Калининской области (1930 г.), что его дед Евдоким Дмитриевич в свое время носил столь прославленную фамилию.[88] По нашим данным (включающим и информацию ГИЦ МВД РФ), следы «неучтенных» Достоевских отмечаются в Москве, Петербурге, Астрахани, Валдае, Мелехузовском районе Башкирии и Волжском районе Марийской автономной республики. Однако, единственными, кто может всерьез претендовать на родство с великим писателем, оказывается житель Киева Павел Петрович Достоевский (в прошлом – главный ветеринарный врач Украины) и его одесские родственники.[89]

С другой стороны, собранные М.В. Волоцким сведения позволяют проводить широкий анализ, так сказать, по «специальным» вопросам медико-биологического профиля. К примеру, известный отечественный генетик В.П. Эфроимсон использовал материал «Хроники» для обоснования своей гипотезы о мономерно-аутосомно-доминантном типе наследования у человека комплекса эпилепсии с эпилептоидными чертами характера.[90] Действительно, судорожные пароксизмы наблюдались как минимум у пяти близких родственников писателя, а эпилептоидные черты характера в той или иной степени присущи большинству представителей этого рода. Но, ведь, сходным образом проявила себя и одаренность славного рода! Поговорим об этом подробнее.

Несомненно, литературным даром обладали старший брат писателя Михаил Михайлович, дети – Любовь Федоровна и Федор Федорович, внучатые племянники Владимир Михайлович Владиславлев и Юрий Алексеевич Иванов, правнучатая племянница Вера Сергеевна Ленина и многие другие. Интересно отметить, что в своих литературных вкусах и В.М. Владиславлев и Ю.А. Иванов явно тяготели к лапидарной античной поэзии. В творческом наследии обоих имеются талантливые стилизации в духе древних авторов, а В.М. Владиславлев оставил еще и переводы из Тибула, Марциала и Горация.[91] Отметим заодно (не называя имен), что среди родственников Федора Михайловича нередки были и люди с огромной тягой к литературному творчеству, но, к сожалению, не имевшие никакого таланта. Думается, это наблюдение важно для понимания природы творческого гения, характерными чертами которого являются не только врожденная способность делать что-либо много лучше других, но и неукротимое стремление к реализации своего таланта.

Еще более выраженной оказывается в роду Достоевских музыкальная одаренность – здесь мы с полным правом можем указать на уже упомянутого старшего брата писателя, его сыновей Михаила и Федора, а также на дочь последнего Татьяну. Кроме того, несомненными способностями к музыке обладали племянница писателя Мария Александровна Иванова и его более отдаленные родственники – Инна Владимировна Иванова, Александр Владимирович и Михаил Владимирович Владиславлевы, а также Игорь Борисович Лури и Ирина Владимировна Достоевская (Карпова). Столь же высока в роду и художественная одаренность. Известно, например, каким прекрасным рисовальщиком был все тот же М.М. Достоевский-старший. Профессиональными художниками стали его прямые потомки Вера Александровна и Евгения Александровна Владиславлевы, а также дочь первой Татьяна Петровна Юрченко, ныне проживающая в Киеве. Ярким талантом карикатуриста обладал внук писателя Андрей Федорович Достоевский. Между прочим, исследователи творчества Федора Михайловича неоднократно подчеркивали, сколь замечательны и его собственные рисунки! Наконец, стоит отметить и научную одаренность рода Достоевских. В подтверждение сказанного достаточно назвать имена приват-доцента Военно-медицинской академии Александра Андреевича Достоевского – первым описавшего гаплоидный набор хромосом в половых клетках аскариды и Феодосия Григорьевича Добржанского – одного из крупнейших генетиков ХХ века. Талантливыми историками были уже упоминавшиеся Юрий Алексеевич Иванов и Владимир Михайлович Владиславлев. Знакомство с творческим наследием Милия Федоровича Достоевского обнаруживает, что творческий диапазон этого замечательного искусствоведа был едва ли не безграничен![92]

Вновь возвратимся к медико-биологическим аспектам родословия Достоевских, чтобы отметить несколько любопытных моментов. Еще в 1930-е гг. немецкий невролог К. Конрад обратил внимание, что в эпилептических семьях чаще, чем где-либо рождаются дизиготные (разнояйцевые) близнецы.[93] Действительно, что в роду Достоевских на 161 роды от поколения родителей Федора Михайловича до его правнука – Дмитрия Андреевича Достоевского – приходится 6 пар близнецов (из них 4 – разнополых, т.е. однозначно – дизиготных). Это составляет около 3,7 %, в то время как в России и странах Европы на рубеже XIX-XX веков близнецов рождалось всего около 1 %.[94] Факт замужества сестры писателя Варвары Михайловны за эпилептиком Петром Андреевичем Карепиным может служить ярким примером так называемой «ассоративности» браков, когда супружеские союзы чаще заключаются между людьми, сходными в отношении морфологических (рост, цвет кожи и проч.) или психических черт. Между прочим, эпилептоидные черты характера обнаруживаются и у второй жены писателя Анны Григорьевны, и у ее невестки Екатерины Петровны, и даже у возлюбленной Достоевского Апполинарии Сусловой. Вообще говоря, обрисованная М.В. Волоцким характерология со всей убедительностью показывает, в какой мере сам Федор Михайлович является, так сказать, «плотью от плоти» своего рода. Несколько огрубляя картину, можно даже говорить, что в роду Достоевских нет ни одного типичного качества, которое, хотя бы в смягченном виде, не обнаружилось бы и у самого яркого его «выдвиженца». Точно также, и все личностные особенности Федора Михайловича присутствуют хотя бы у нескольких его кровных родственников. Другое дело, что, будучи феноменально одаренной личностью, писатель часто оказывался гораздо мудрее и выше своего родственного окружения.

Характерологический анализ рода, предпринятый самим М.В. Волоцким, содержится в заключительной главе его «Хроники». С одной стороны, он построен на достижениях бурно развивающейся в то время генетики, с другой – на представлениях о связи телосложения с психическими характеристиками личности, сформулированными ранее знаменитым немецким психиатром и психологом Эрнстом Кречмером. И, хотя, некоторые допущения М.В. Волоцкого (как, например, детерминация отдельных черт человеческой личности единичными генами) сейчас можно считать однозначно устаревшими, никаких более серьезных возражений (по крайней мере, у автора этих строк) его рассуждения и выводы вызвать не могут. Таким образом, «Хроника рода Достоевского» оказывается уникальным руководством по характерологии, просто не сопоставимым с остальной психологической литературой, хотя бы и богато снабженной отдельными фрагментарными иллюстрациями.

 

***

 

25 августа 1934 г. Леонид Петрович Гроссман, вероятно получив причитающийся ему экземпляр «Хроники рода Достоевского», писал ее автору:

 

Шлю искреннее спасибо, многоуважаемый Михаил Васильевич, за Ваш исключительно ценный для меня подарок. Сердечно приветствую Вас с выходом Вашего долголетнего труда, несомненно, составляющего эпоху в изучении Достоевского. С громадным интересом перечел знакомые мне благодаря Вашей товарищеской любезности, материалы, проливающие столько света в истории жизни и творчества Достоевского. Это образцовая работа, увлекающая новизной постановки главной темы и свежестью собранных материалов. От всей души желаю Вам, себе и всем «достоевцам» скорейшего выхода второго тома![95]

 

Приблизительно в это же время дает свой отзыв на книгу и Георгий Иванович Чулков, председательствующий в комиссии по творческому наследию Ф.М. Достоевского. Полностью не приняв имеющегося здесь «характерологического анализа» (как «обусловленного сомнительными «достижениями» психопатологической методологии»), Г.И. Чулков все-таки признал, что первые одиннадцать глав «Хроники» «представляют интереснейший материал, прежде всего для историка и социолога», благодаря чему «книга М.В. Волоцкого в своей документальной части является богатым вкладом в нашу научную литературу».[96] Что ж, негативное отношение к психопатологическому или, точнее, патографическому анализу человеческой личности было в то время, можно сказать, общим местом. Недаром, ведь, со всех сторон лились речи о воспитании «человеческой природы», неустанной работе с «человеческим материалом», созидании «нового человека». «Мы считаем необходимым гораздо решительнее подчеркнуть глубокую ошибочность чисто биологической трактовки такого явления, как формирование человеческого характера», – писал анонимный рецензент «Хроники рода Достоевского» еще в конце 1920-х гг.[97] Роль социальных (а если шире, – то средовых) факторов в формировании психики – несомненна. Вряд ли можно спорить и с тем, что воспитание призвано смягчать негативные проявления человеческих характеров. Но удается ли при этом преобразовать один темперамент в другой? На наш взгляд, с таким же успехом можно говорить о перевоспитании зайцев во львов, а капусты в морковь! Впрочем, недоброй памяти идеи Лысенко и Лепешинской расцветали как раз в то печальное время…

В связи с этим следует особо отметить впечатление, которое произвела книга М.В. Волоцкого на крупнейшего отечественного невролога Сергея Николаевича Давиденкова. В апреле 1935 г. он также обратился к автору «Хроники» со специальным письмом, где, высказав несколько полемических мыслей о природе наследственности эпилепсии и путях ее изучения, специально отметил удовольствие, которое ему доставило чтение этой «исключительно интересной книги».[98] Как видно, наличие эпилепсии у Ф.М. Достоевского было для С.Н. Давиденкова фактом несомненным. Таким образом, нельзя не коснуться затеянной несколько лет назад невропатологом Н.И. Моисеевой[99] и психиатром О.В. Кузнецовым[100] целой компании по очищению «светлого образа» писателя от «тяжкого клейма» эпилепсии. У нас нет намерения бросить тень на имена этих исследователей (ныне – уже покойных). Но дело в том, что их работы, написанные ниже всякой критики, уже ввели в заблуждение лишенных медицинских знаний биографов писателя.[101] Как же выгодно отличается от них труд М.В. Волоцкого, созданный без каких-либо претензий на лакировку действительности! Не имея ни возможности, ни желания для критического анализа работ указанных авторов, позволим себе лишь небольшую автоцитату из нашей более ранней статьи в надежде, что это снизит эмоциональный накал и мотивацию будущих защитников «доброго имени» Федора Михайловича:

        

Во-первых, эпилепсия диалектически связана с проблемой устойчивости организма к повреждающим воздействиям и, следовательно, в определенном смысле, является как бы необходимым условием, чуть ли не платой за приобретение некоторых физических и психических качеств, необходимых личности для самореализации. Во-вторых, время от времени нарастающее возбуждение нервной системы, характерное для эпилептиков, играет роль некоего «стимулятора», который обеспечивает необходимый тонус для творчества, если только он оказывается посильным своему обладателю. Наконец, ярчайшие и совершенно необычные ощущения человека перед самым началом припадка, переживаемые иногда эпилептиками, как миг какого-то необыкновенного озарения и блаженства, конечно же недоступны другим, неподверженным этому заболеванию людям. Не эти ли переживания и легли в основу, оказались пусковым моментом той сверхидеи мировой гармонии, что как путеводная звезда вела писателя за собой на протяжении всего его творчества?[102]

 

***

 

Среди бумаг  М.В. Волоцкого, хранящихся в РГАЛИ, сохранилась маленькая газетная вырезка с анонимной рецензией на книгу Николая Ашукина «Живой Пушкин». Выпушенная в 1926 г. книга Ашукина представляла собой некий свод документальных свидетельств о поэте и в этом смысле может рассматриваться в качестве своеобразного предшественника «Хроники рода Достоевского». Приведем небольшую цитату из заинтересовавшей нас рецензии, специально выделив фрагмент, отчеркнутый на полях, надо думать, рукой самого Михаила Васильевича:

 

Работа интересная и вместе с тем крайне трудная. Биографический материал достаточно богат, но полон противоречий, что понятно, если вспомнить, какой многогранной и страстной натурою был Пушкин. От составителя «исторической мозаики» требовались величайший такт и чувство меры. Он должен был отобрать материал таким образом, чтобы все эти противоречия не исключали друг друга, а лишь еще более рельефно и выпукло обрисовывали своеобразную фигуру поэта.[103]

        

Не правда ли, отмеченные строки отражают и атмосферу, в которой создавался фундаментальный труд о роде Достоевского? И разве его автор не создал (там, где это было возможно) замечательные по своей полноте и объему характеристики многочисленных родственников писателя? Таким образом, нельзя не согласиться с С.Н. Давиденковым, писавшим в уже цитированном нами послании:

 

Я думаю, что это именно тот тип литературы, который нужен будет для всех наших выдающихся людей.[104]

 

         Пусть же исследования в этой интереснейшей области будут продолжены.