Н. Н. Богданов

Москва

ПРАВДА И ЛОЖЬ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ

МИЛИЯ ДОСТОЕВСКОГО

В начале сентября 1936 года в Кривом Роге был в третий раз арестован Милий Достоевский, внучатый племянник Ф.М. Достоевского. После длительных допросов следователями НКВД, он был отправлен в один из концлагерей Западно-Сибирского края, получив десятилетний срок заключения…

Такое вступление предпослала редакция мюнхенского альманаха «Литературный современник» публикации двух глав из воспоминаний бывшей жены Милия Федоровича – Евгении Достоевской[1]. В них среди угнетающих душу подробностей жизни и быта советских людей тех лет содержится и описание личной встречи мемуаристки с отбывающим заключение мужем. По уверению Е. Достоевской, она состоялось в марте 1937 года на «ферме № 2 НКВД» под Мариинском:

…Хлопнула дверь, я подняла голову. В контору <лагеря> вошел старик с седой бородой. В первое мгновение я не верила своим глазам. Вот он, около меня. Я слышу его голос, чувствую поцелуй, сама целую его, а слезы текут у меня по щекам и я шепчу:

- Борода, совсем седая борода. Откуда она у тебя?

- Ну вот, никогда не думал, чтобы ты из-за бороды плакала. Просто отпустил бороду, хотел чтобы ты меня с бородой увидела. Меня здесь дедушкой зовут. Мне это льстит. А ты расстраиваешься. Сегодня же сбрею, - шутливым тоном говорил муж.

А когда он снял шапку, я увидела седую, без единого темного волоска голову. Красные, распухшие, все в царапинах и ссадинах его руки без слов объяснили мне, какова здесь жизнь.

Три часа прошли быстро, но присутствие коменданта и двух его помощников не давало возможности говорить откровенно…

Благодаря проявленной энергии Евгении Достоевской удается добиться от администрации лагеря свидания с мужем, так сказать, «без посторонних глаз»:

… Мы провели вместе весь день. Не желая меня расстраивать, он (Милий Федорович – Н.Б.) очень сдержанно рассказывал о лагерной жизни.

Деревянные бараки, в которых они живут, очень холодные. Стены за ночь промерзают и покрываются слоем льда. Печка одна на весь барак, причем топлива выдается <…> ничтожная норма. <…> Зимой заключенные работают по 12 часов, летом по 15-16 часов. <…> Не выполнивший нормы лишается пайка <…>, и этот голодный на следующий день обязан выйти на работу. Обессиленные люди падают. Их бьют ногами, прикладами, заставляя подняться и продолжать работу или гонят в штрафной барак, откуда большинство уже не выходит, а выносятся мертвыми. <…> Штрафные бараки стоят отдельно от общих, за особой изгородью. <…>

- Даже мы <…> не знаем, кто там сидит, так что нашу жизнь мы обязаны считать сносной, даже хорошей в сравнении с этими несчастными…<…>

Я чувствовала и понимала, что муж умышленно скрывает от меня все тяготы своей жизни. Я видела, как он похудел, как изменился, как вздрагивал от каждого случайного стука…<…>

- А в твоем бараке тоже бьют заключенных?

- Не надо, ради всего Святого, не надо! Не говори о лагерях. Не спрашивай меня ничего. <…> Ведь знаешь, если бы меня ударила грязная рука – убил бы и сам умер бы. Может быть потом, на свободе, если доживу, я многое тебе расскажу…<…>

Он уговаривал меня не плакать, а у самого в голосе дрожали слезы. <…> Я <…> пошла проводить мужа до ворот лагеря. Было темно, первые робкие звезды появились на небе. Мне хотелось идти как можно медленнее – ведь каждый шаг приближал нас к разлуке.

Вот ворота лагеря. Сердце забилось и сжалось от боли, но надо было уходить. Целуя меня, муж шепчет:

- Прощай, до осени. Нет, нет, до свиданья… до осени.

Это были его последние слова. Больше мне никогда не суждено было услышать его голоса…

Можно не сомневаться: цитированные выше строки болью отзовутся в сердце любого, даже и не слишком впечатлительного человека. Ведь трагические события того времени так или иначе вторглись в жизнь едва ли не каждой советской семьи. Таким образом, у большинства читателей есть и свое личное отношение к этой теме. Тем поразительнее факт: во всем, что касается Милия Достоевского, в воспоминаниях его жены нет ни одного слова правды!

Сейчас можно со всей определенностью утверждать, что Евгения Достоевская никогда и не ездила в далекий Мариинск на свидание с мужем, а, следовательно, и не могла видеть всех тех сцен, что столь проникновенно описаны в ее более чем странных мемуарах. Да ведь Милий Федорович и не подвергался осенью 1936 года никакому аресту! Ибо в это время он находился в совершенно другом месте и в абсолютно других обстоятельствах своей жизни. Больше того, есть основания полагать, что он уже много лет не поддерживал с бывшей женой никакого общения и вряд ли мог обрадоваться встрече с ней, где бы она ни состоялась. И уж совсем возмутительно то, что мемуаристка не имела никакого права подписывать свои воспоминания столь громким литературным именем! Впрочем, для того, чтобы распутать эту загадочную историю, нам придется обратиться к событиям более раннего времени…

Зимой 1913 г. Милия Федоровича Достоевского, незадолго перед тем окончившего Московский археологический институт и специальные классы Лазаревского института и посвятившего себя изучению истории и искусства востока, подстерегает тяжелый удар. О том, что же произошло, можно узнать из его письма лета 1914 г. к двоюродному дяде – Андрею Андреевичу Достоевскому:

Дорогой дядя Андрюша! (Ты, вероятно, удивишься, получив письмо от меня). Прости, пожалуйста, что отнимаю от тебя время и обращаюсь к тебе на «ты», но я, насколько помниться, от тебя же получил разрешение <на это>.

От Андрюши Рыкачева или от моей сестры Тани, ты, вероятно, уже знаешь о моей тяжелой болезни, постигшей меня 1 ½ года назад. Дело в том, что у меня на нервной почве совершенно отнялись ноги, и я одно время совершенно лишился возможности передвигаться. Теперь здоровье мое значительно окрепло, и я имею возможность, хотя и с грехом пополам, передвигаться. Заболев в Персии, я, конечно, должен был выйти в отставку; когда я поправился, начались заботы о приискании работы; счастье улыбнулось: я начал заниматься научно-литературным трудом и пристроился в редакции вновь открывшегося художественного журнала «Баяна». Здесь я успел напечатать всего одну работу о восточных искусствах в № 3; набрана была и другая моя работа, посвященная китайской живописи, но вспыхнула война, и всю редакцию прикрыли. Теперь я снова без работы и без денег. Ума не приложу, что делать. <…> Пока можно было жить, я жил и не обращался к родственникам за помощью, ибо знаю и вполне понимаю, как это утомительно и тяжело. Но с войной и закрытием «Баяны» жить стало невозможно. <…> Сейчас, несмотря на настоятельную необходимость, я совершенно отбросил даже самую мысль о лечении, так как в недалеком будущем <мне> абсолютно нечего будет есть. Заработка нет, а на службу, хотя бы временную, поступить я не в состоянии, ибо больного никто не возьмет, когда есть сотни здоровых[2].

Итак, в судьбе еще только вступающего в свою зрелую пору и подающего большие надежды исследователя происходит трагический поворот – его настигает тяжелая болезнь, от которой ему уже не суждено будет оправиться. Отныне и до самого конца его дней уделом Милия Федоровича станет больничная палата или комната в общежитии, организованном в послереволюционной Москве Центральной комиссией по улучшению быта ученых.

Следует с грустью признать, что современными историками и искусствоведами имя М.Ф. Достоевского совершенно забыто. А ведь диапазон его научных интересов был поистине безграничен! В подтверждение сказанному достаточно отметить, что еще будучи студентом, под руководством В.А. Гордлевского, Милий Достоевский участвовал в работе по переводу с немецкого на русский язык «Практического руководства для изучения турецкого языка» Г. Еглички[3], вел археологические разыскания в районе Геленджика на Кавказе[4], совершил несколько этнографических поездок по Азии[5]. А сколько тем дает просмотр одного только упоминавшегося выше журнала «Баян»! Здесь и отмеченная в письме к А.А. Достоевскому статья «Страницы искусства Востока» (1914. № 3. С.5-27), и «Очерк восточного искусства» (№ 7-8. С.46-67), и «Страна печали (Искусство Бельгии и Франции)» (№ 9-10. С.1-70), и, наконец, «Барокко и его отражение в современной западной архитектуре» (Там же. С.71-78). К этому можно прибавить публикации «Воздух 1663 г. в ризнице Чудова монастыря в Москве» («Светильник», 1913, № 9) и «Китайская вышивка, ее техника и мотивы» («Пегас», 1916, № 3), а также две монографии, выпущенные в серии «Культурные сокровища России» – «Старина и быт Средней Азии» (1917) и «Суздаль» (1919). Какой потенциал разбился о тяжелую болезнь!

В начале 1920-х гг. с М.Ф. Достоевским знакомится московский антрополог Михаил Васильевич Волоцкой, создатель знаменитого труда «Хроника рода Достоевского». В введении к этой книге М.В. Волоцкой специально отмечал, что дату первой беседы с Милием Федоровичем – 5 марта 1922 г. – он считает началом своей работы над генеалогией знаменитого писателя[6]. В конце 1922 г. через посредство М.В. Волоцкого у внучатого племянника писателя устанавливаются связи с организатором и первым директором Музея-квартиры Ф.М. Достоевского в Москве Верой Степановной Нечаевой. Много позже, вспоминая об этом времени, она запишет в своих мемуарах:

Из находящихся у меня его писем следует, что ранее он лечился в неизвестном мне «санатории в Сокольниках». В конце 1922 г., когда я разыскала его, <М.Ф. Достоевский> находился «на призрении в больнице хронических болезней имени Короленко» – так написано в заверенном печатью документе от 14 декабря 1922 г. Однако на печати значится: «Больница хронических больных имени В.С. Воровского МО РСФСР», а сам Милий Федорович в одном из писем упоминал о «наших врачах Коронационного убежища»: не было ли это дореволюционным названием больницы, находившейся где-то за Преображенской заставой?[7]

И далее щемящие подробности первой встречи:

Сорокалетний мужчина с изможденным, но живым, подвижным лицом и быстрой, не лишенной остроумия, юмора, речью. Его решительно никто не посещает, у него нет никого близких и никаких средств. С идиотами, паралитиками вокруг, в общей палате, прокуренной и грязной, он пытается что-то писать о китайском фарфоре, эмали, но у него нет ни особого стола, ни бумаги, ни денег на бумагу. С туберкулезом легких он год не был на воздухе, потому что спустить его в кресле со второго этажа стоит слишком дорого. У него нет теплых вещей, да и вообще ничего нет. Он ухватился за меня, и сейчас я завалена его просьбами и поручениями и всякими делами, относящими к нему.

К большой радости В.С. Нечаевой Милий Федорович, утративший почти все семейные связи и «мало интересовавшийся своим знаменитым родственником», оказался все же обладателем одной из рукописей своего деда – Михаила Михайловича Достоевского (старшего брата писателя), которую он и преподнес ей.

Это была черновая тетрадь, куда М.М. Достоевский заносил на рубеже 1840-1850-х гг. записи, относящиеся к задуманным им произведениям, отдельные подслушанные им в народе выражения и замечания. Кроме того, там были наброски к незаконченному роману «Деньги» и к также незаконченной пьесе «Мачеха».

Указанный подарок пробудил в исследовательнице особый интерес к личности и творчеству старшего брата Ф.М. Достоевского, что в конечном счете вылилось в желание написать о нем специальную книгу. Рукопись М.М. Достоевского, подаренная Милием Федоровичем В.С. Нечаевой, в настоящее время хранится в Российской государственной библиотеке (Москва).

Тяжелая атмосфера жизни М.Ф. Достоевского второй половины 1922 г.– начала 1923 г. отразилась и в письме к М.В. Волоцкому:

Не откажите через подателя сего сообщить мне в письменной форме, в каком положении мои дела у проф. Н.К. Кольцова. Могу ли я рассчитывать хотя бы на академический паек; и какие формальности нужны для того? Вопрос о санатории или вообще об улучшении моего положения, вероятно, затянется, а между тем я голодаю и паек (если его можно получить) мне был бы очень кстати. Кроме того, я сижу без копейки и очень прошу Вас, если нетрудно, пустить в мою пользу подписной лист, может быть можно будет собрать хотя бы немного денег. Конечно, было бы самое лучшее, если бы Вы приехали лично ко мне: было бы удобнее переговорить, кроме того я подготовил Вам кое-что о Достоевском новое; жду Вас очень и Вашего ответа через подателя сего, как бы тяжел для меня он не был. Лучше знать горькую истину, чем ждать напрасно. Простите, что отнимаю у Вас время, еще раз жду Вас и Вашего ответа на интересующие меня вопросы. Крепко жму руку…[8]

Весной 1923 г. в жизни М.Ф. Достоевского наконец происходит некоторое облегчение: 16 марта благодаря хлопотам М.В. Волоцкого и В.С. Нечаевой, а также любезной помощи Наркома здравоохранения Н.А. Семашко, его переводят в Университетскую клинику, а оттуда в общежитие Дома ученых ЦЕКУБУ[9]. Приблизительно в это время с Милием Федоровичем встречается его дальняя родственница – Лидия Алексеевна Спивак-Иванова (внучка сестры писателя Веры Михайловны). Вот что она рассказывала автору этих строк в декабре 2003 г.:

В 1924 г. я перебиралась в Казань с Кавказа, где мы тогда жили, проездом через Москву. Сестра Елена предложила мне посетить Милия Федоровича Достоевского, которого раньше я никогда не видела. Я почти не помню никаких подробностей этой встречи, кроме того, разве, что мне – тогда совсем еще девчонке – он показался очень старым. Потому, наверное, что был совсем седым. Он говорил, что очень много работает, но я ведь ничего в его работе не понимала.

Над чем же в это время работал М.Ф. Достоевский? Об этом можно судить по списку его работ, 9 июня 1928 г. представленному в комиссию учета научных работников Академии наук СССР [10]. Главным образом это научные обзоры и рецензии на немецком языке, отмечу указанные здесь статью «Искусство Китая» («Нива». 1924. № 41. С.995-996), обзор «Новые востоковедные журналы за границей» (Сб. «Запад и Восток». М. Кн.1. С.192-197), а также рецензии 1925-1926 гг. в журнале «Печать и революция». Этот список может быть дополнен разысканными работами 1930-х гг.: Die modernen russischem Publikationen auf dem Gebiete der Orientalistik. Leipzig. O. Harraasowitz. 1930. 19 S. Professor N.P. Matsokin und seine neue Arbeit über die grammatik der japanischen Sprache. Ubers. von Frl. H. v. Schulz. Berlin. 1931. 13 S. Russlands Vordringen zum Stillen Ozean und seine erste Berührung mit Japan. Berlin. de Gruyter. 193[?]. 38 S. (Japanisch-deutsche Zeitschrift. Neue Folge. 2. Jg. 1930. Hft. 4-6.) W. Barthold. Gesselschaft für Islamkunde. 1931. 46 S. (“Die Welt des Islams”. Zetschrift für die Entwicklungs-geschichte des Islams besonders in der Gegenwart. Bd.12. H.3. S.89-136).

Память другой родственницы – Елены Юрьевны Агарковой (племянницы Л.А. Спивак-Ивановой) – сохранила курьезный эпизод, явно относящийся к этому времени:

В своей зарубежной переписке он всегда подписывался, как «Милиус». Дело в том, что однажды Милий Федорович получил от кого-то из немецких коллег письмо, адресованное… «фрейлин Эмилии Достоевской».

Что уж греха таить, из-за чрезвычайной редкости имени в жизни Милия Федоровича часто возникали проблемы и курьезы. Первый казус произошел еще при крещении. По свидетельству его отца – Федора Михайловича (младшего):

Все удивляются, что я дал такое ему имя, дал я его в честь великого музыканта Балакирева. Даже поп, и тот был поражен и не хотел его крестить, пока я ему не показал в святцах это имя, тогда только он его окрестил[11].

Между прочим, в Московской адресной книге на 1912 г. герой нашего рассказа фигурирует под именем Эмиля Достоевского[12].

Елена Юрьевна Агаркова любезно поделилась и подробностями от личной встречи с М.Ф. Достоевским:

Нас познакомила моя тетка – Елена Алексеевна, общавшаяся с Милием Федоровичем на протяжении всех лет его болезни. Когда мы пришли, он сидел в кресле у стола в маленькой комнате, наподобие кабинета. Во всей атмосфере помещения не было ничего больничного. Одна его нога была закинута на другую, хотя он вряд ли мог сделать это сам, без посторонней помощи. Помню его удивительно (мне кажется, как и у всех Достоевских) красивую голову. Ее форма легко читалась под короткими, совершенно седыми волосами. Черты несколько удлиненного, хорошо выбритого лица привлекали своей гармоничностью. Содержание нашего разговора совершенно не сохранилось в моей памяти, скорее всего, мы говорили о каких-нибудь пустяках. Наружность и манера вести себя обнаруживали в нем человека «старой формации», это подчеркивалось и впечатлением от приятного, баритонального голоса. В ту нашу встречу он показался мне очень яркой и значительной личностью.

Незадолго перед этим, 22 октября 1934 г., Милий Федорович подпишет оттиск своей статьи в память Василия Владимировича Бартольда (1931) «старому товарищу по Лазаревскому институту» В.(?)В. Да<ни>лову[13]. Его след мелькает даже в мемуарах поэта С.В. Шервинского. По воспоминаниям последнего, А.А. Ахматова, приехав в Москву в 1936 г., «нашла приют в доме, принадлежавшем Академии наук, на набережной Москва-реки (так – Н.Б.). Там жили престарелые литераторы, среди них <внучатый> племянник Достоевского, разбитый параличом, катаемый в кресле»[14].

О последних днях М.Ф. Достоевского можно узнать из писем Елены Алексеевны Ивановой (сестры Л.А. Спивак-Ивановой) к М.В. Волоцкому, ныне хранящихся в Российском архиве литературы и искусства:

5.III. 1937 г.

Милий Федорович скончался…. <…> <К нему я> зашла только в день своего отъезда <из Москвы в феврале 1937 г.> <Его постоянная сиделка> Саша тогда говорила, что он все время ждал меня и беспокоился, что я не зайду. А на прощание говорит (чего он никогда не делал): «Ну, прощайте! Кто знает, доживу ли я до того времени, когда Вы снова в Москву приедете…»[15]

9.IV. 1937 г.

Он до последнего времени чего-то ждал от меня. <…> Одна хорошая знакомая, постоянно бывавшая у Милия Федоровича, писала <…> <общему родственнику – Юрию Алексеевичу Иванову>, что <его сиделка> Саша ищет мой адрес, так как Милий Федорович перед смертью что-то просил ее сказать мне… <…> <Он понимал, что> у него нет никого, кто вспомнил бы о нем – только Саша да я…[16]

Думается, приведенных аргументов достаточно, что бы признать цитированные выше мемуары Е. Достоевской совершенно неправдоподобными. Но для чего же она, в таком случае, затеяла всю эту историю? Попытаемся ответить на это вопрос. Кажется, главная причина в том, что Евгения Андреевна Щукина (такова ее подлинная фамилия) была женщиной авантюрного склада. Из упоминавшейся уже «Хроники рода Достоевского» известно, что она родилась 1 июля 1897 г. и числилась мещанкой города Белева, Тульской губернии. Брак ее с Милием Федоровичем длился всего лишь три (!) месяца, и после развода она не могла носить фамилию Достоевская[17]. Скоротечный развод характеризует не только не сложившиеся отношения между супругами. Столь недолговечным мог быть лишь светский, не освященный Церковью брак. А таковой в России мог быть заключен только после Февральской революции. Следовательно, Евгения Щукина выходила замуж уже за парализованного М.Ф. Достоевского! Что же за корыстные побуждения руководили ее поступками?

Судя по всему, в Москве Евгения Андреевна выдавала себя за дочку широко известного московского богача и мецената, обладателя знаменитой на весь мир коллекции европейской живописи купца Щукина. Под влияние этой легенды подпала даже такая вдумчивая и добросовестная исследовательница, как В.С. Нечаева[18]. Но ведь того звали Сергеем Ивановичем! Даже среди его братьев не было ни одного Андрея!!!

В годы Великой Отечественной войны Е.А. Щукина объявляется в оккупированном немцами Крыму. Вот что рассказывал об этом внук писателя – Андрей Федорович Достоевский:

<В Симферополе> она сумела получить оккупационный вид на жительство под фамилией «Достоевская», хотя была женой Милия Федоровича лишь всего лишь три месяца и давно уже носила девичью фамилию. Фамилию «Достоевская» она использовала для предательских выступлений по радио и в печати. <К несчастью, в это же время в Симферополе оказалась и вдова сына писателя – Е.П. Достоевская, мать Андрея Федоровича>. Екатерина Петровна вынуждена была приступить к разоблачению самозванки, чем вызвала недовольство немецкой комендатуры. С другой стороны, так как в Симферополе, где жила Екатерина Петровна, ее все знали и считали единственным человеком, носившим фамилию «Достоевская», население приписало предательские выступления Екатерине Петровне. Она стала получать угрожающие письма от подпольщиков и партизан[19].

Вынужденная в столь сложных условиях разоблачать самозванку, Е.П. Достоевская летом 1944 года обращается к одному из известнейших специалистов по творчеству Ф.М. Достоевского пражскому профессору Альфреду Людвиговичу Бему:

За эти два года я <…> писала в Общество имени Достоевского <в Праге> и просила <…> поместить у себя разъяснение, какое родственное отношение имею к Федору Михайловичу я и теперь выступающая не только по радио, но и в печати (по сообщениям моих корреспондентов в «Новом Слове»), разведенная 2-ая жена Милия Достоевского, живущая теперь в Берлине. <…> Надо обратить внимание, что <в книге М.В. Волоцкого «Хроника рода Достоевского»> всюду у имеющих право носить фамилию мужа, написано «п.м.» (т.е. по мужу). У нее этого нет и паспорт только от 1938 г. с фамилией Достоевская. До того ей было вероятно невыгодно или боязно носить это имя. Теперь эта особа постоянно выступает то по радио, то в печати, давая полную возможность нас смешивать. Даже мои знакомые, знающие хорошо меня и мою жизнь, сообщают мне, что мое выступление слыхали и мою благодарность Фюреру за заботу обо мне. Очень, очень прошу Вас разъяснить, где только возможно – кто я и кто она. Глубоко уважающая Вас Е. Достоевская, жена Федора Федоровича Достоевского[20].

В это же время о скандальных публикациях Е.А. Щукиной писал А.Л. Бему и давний знакомый Екатерины Петровны Достоевской Семен Андреевич Стариков:

А теперь в газете «Новое Слово», а затем в «Немецкой Газете» появляются ее статьи за подписью Достоевской и она, Щукина, дает фото дома Достоевских <в Симферополе>, в котором якобы она жила, а там жила только Екатерина Петровна Достоевская. Словом идет безобразная авантюристическая история[21].

Последний из известных на сегодняшний день следов борьбы невестки писателя с Е. Щукиной обнаружен заместителем директора Музея Ф.М. Достоевского в Петербурге Б.Н. Тихомировым среди бумаг ее сына – А.Ф. Достоевского, ныне хранящихся в Петербургском филиале Российского государственного архива литературы и искусства. Это датированный 13 июля 1950 г. официальный ответ американского консульства в Зальцбурге на заявление Е.П. Достоевской:

Дорогая госпожа Достоевская: Спешу подтвердить получение Вашего письма от 30 июня 1950 г. касательно самозванки, которая использует Ваше фамильное имя. В тот же день, когда пришло Ваше письмо, я также получил сообщение из американского консульства в Ницце. В этом сообщении были приложены копии документов, которые Вы представили на их рассмотрение. Я передал эту информацию в соответствующие инстанции и надеюсь, что они предпримут соответствующие шаги. Искренне Ваш, Ральф В. Мак Магон, американский вице-консул[22].

Таким образом, публикация Евгенией Щукиной своих мемуаров о бывшем муже – всего лишь один из эпизодов в той «безобразной авантюристической игре», которую она вела на протяжении всей своей жизни. К сожалению, основываясь именно на них, Я.В. Васильков и М.Ю. Сорокина включили Милия Федоровича Достоевского в свой «Библиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (1917-1991)», изданный совсем недавно в Петербурге[23]. Здесь приводятся почерпнутые из воспоминаний Щукиной, хранящихся Columbia Univ. (частично опубликованны все в том же «Литературном современнике» (1954)), сведения о метаниях (парализованного человека!) по СССР от Тифлиса до Кривого Рога, многочисленных арестах, причастности к «заговору дашнаков» и даже ссылке на Землю Франца-Иосифа! Право, при чтении всех этих несуразиц создается впечатление, что Щукина просто издевалась над будущими исследователями! Тем более в нас надежды, что истинные события в жизни столь незаурядного исследователя, каковым был Милий Федорович Достоевский, будут наконец восстановлены!

Москва - Санкт-Петербург

---

[1] Достоевская Е. Свидание в «Мертвом доме». Литературный современник. (Мюнхен). 1952. №4. С73-79. Пользуясь случаем, выражаю благодарность Ольге Сольницевой-Готтвальд и Наталье Шварц за возможность ознакомиться с текстом этих воспоминаний.

[2] Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Ф.93. Раздел II. Картон 4. Ед. хр.21. Л.1-4.

[3] Базиянц А.П. Лазаревский институт в истории отечественного востоковедения. М.,1973. С.130.

[4] Раскопки в Геленджике Черноморской области летом 1907 года. Древности восточные. 1913. Т.4. С.2-4.

[5] Волоцкой М.В. Хроника рода Достоевского. М. Север. 1930. С.111.

[6] Там же. С.20.

[7] Нечаева В.С. Из воспоминаний об истории основания первого музея Ф.М. Достоевского. Достоевский: материалы и исследования. Вып.6. 1985. Л.С.279-280.

[8] Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф.117. Оп.1. Ед.хр.59. Л.1.

[9] Нечаева В.С. Указ. соч. С.280-281.

[10] См.: Петербургский филиал Архива Российской академии наук. Ф.155. Оп.2. Ед.хр.223. Л.94.

[11] Ф.М. Достоевский (младший) – А.Г. Достоевской. 10. VIII. <1884 г.> Саратов. См.: ОР РГБ. Ф. 93. Раздел II. Картон 4. Ед.хр.32. Л.1-2.

[12] В это время М.Ф. Достоевский проживал по адресу: Даев переулок, дом. 31. См.: Вся Москва на 1912 г. С.169.

[13] Ныне хранится в библиотеке Института научной информации по общественным наукам РАН. Имя адресата восстанавливается предположительно, поскольку часть автографа срезана при позднейшем переплете.

[14] С.В. Шервинский. От знакомства к родству. Стихи, переводы, очерки, воспоминания. Ереван. 1986. С.244.

[15] РГАЛИ. Ф.117. Оп.1.Ед. хр.61. Л.440 об.

[16] Там же. Л.452-453.

[17] Волоцкой М.В. Указ. соч. С.111.

[18] Ср. у В.С. Нечаевой: <Дочь> богатого купца А. Щукина, крупного коллекционера современной европейской живописи, создавшего целый музей в роскошном особняке. Нечаева В.С. Указ. соч. С.281.

[19] См.: Белов С.В. Новое о Ф.М. Достоевском в архивах США. «Грани». (Франкфурт-на-Майне). 1994. № 174. С.225-226.

[20] Письма Е.П. Достоевской и С.А. Старикова к А.Л. Бему. Публ. М. Бубениковой и Б.Н. Тихомирова. Достоевский и мировая культура. Вып.15. СПб. 2000. С.252-254.

[21] См.: Достоевский и мировая культура. Вып.15. СПб. 2000.С.255-256.

[22] Перевод с английского Б.Н. Тихомирова. См.: Письма из Maison Russe. СПб. 1999. С.253.

[23] См.: Люди и судьбы. СПб. 2003. С452-453.