Копирование текстов без разрешения автора является грубым нарушением федерального закона об охране авторских и смежных прав.
Н.Н. Богданов
"И МЕЖ ДЕТЕЙ НИЧТОЖНЫХ МИРА …"
Среди многочисленных заблуждений, увы, разделяемых даже большинством образованных людей, есть и такое - едва ли не всякая психическая болезнь, а уж тем более шизофрения, способствует проявлению таланта. Иными словами - практически все гении литературы и искусства были в той или иной мере психически больными людьми. И это при том, что перед глазами любознательной публики имеются ярчайшие примеры трагических судеб Константина Батюшкова, Миколоюса Чюрлениса и Михаила Врубеля, талант которых действительно захлебнулся в пучине психоза!
Не будем излагать неискушенному читателю основ клинической психиатрии, живописуя драматические проявления психической патологии, одно только перечисление которых способно, кажется, разрушить всякое правдоподобие пресловутого мифа. Ведь самый термин шизофрения, введенный в психиатрию одним из ее основоположников - швейцарским врачом Эрвином Блейлером, означает расщепление разума. Каким образом столь грубый дефект мышления будет способствовать подлинному творчеству? Здесь можно было бы прибегнуть к метафоре, уподобив больного человека разбившемуся зеркалу, отдельные фрагменты которого отражают, конечно же, какие-то части окружающего нас мира. Однако увидеть в этих фрагментах мир во всей его полноте и многообразии или даже просто понять соотношение отдельных его частей, уже невозможно. Впрочем, только лишь теоретические построения вряд ли будут убедительными. Таким образом, нам не обойтись без анализа конкретных "произведений" тех несчастных, кого действительно настиг страшный недуг душевного расстройства. Думается, для нашего рассмотрения нет лучшего примера, чем стихотворение пациента Корсаковской клиники, опубликованное в свое время психиатром П.И. Карповым в его знаменитой монографии "Творчество душевно больных" 1. Это тем более уместно, что выбранное нами стихотворение достаточно известно широкой читательской аудитории благодаря цитированию (правда, с непонятной целью) в одной из самых популярных книжек братьев Стругацких - "Пикник на обочине". Больше того, с легкой руки наших заслуженных фантастов оно даже было положено на музыку и, вероятно, по сию пору распевается где-нибудь на дружеских пирушках беззаботной компанией полных здоровья и жизнерадостности людей, все знания о психиатрии которых не идут дальше застольных разговоров о белой горячке.
В кругу облаков высоко
Чернокрылый воробей,
Трепеща и одиноко
Парит быстро над Землей.
Он летит ночной порой,
Ярким светом освещенный
И ничем не удрученный
Все он видит под собой.
Все он видит под собой,
Гордый хищник разъяренный,
И летает словно тень,
Глаза светятся как день.
Признaемся, что со своей стороны мы уверены: сколько бы не распевались кем-то подобного рода куплеты, большинство читателей этих строк только пожмут плечами и напрочь откажут цитированному выше тексту в самом праве называться поэзией. Оно и не удивительно, ведь рассматриваемое нами "творение" по сути недоступно пониманию здорового человека, если только он не обладает специальными медицинскими знаниями. Причиной тому - болезненное искажение психики его автора, порожденное той самой, пресловутой в своей загадочности шизофренией. Действительно, для врача-психиатра здесь со всей очевидностью проступает такая характерная черта психической патологии, как шизофреническая разорванность мышления. Только благодаря ей, маленький и безобидный воробей (птица, как известно, стайная) непонятно зачем покидает своих собратьев, обретает совершенно не свойственные воробьям черные крылья и, против всяких законов природы, становится разъяренным, а вместе с тем еще и гордым хищником. Просто поразительно, сколько недоумения способны родить всего три четверостишия! В самом деле, зачем превращать воробья в хищную птицу, если куда проще сразу сделать предметом своей поэзии таких, скажем, известных хищников как орел, беркут или коршун? Заметим, что новоявленный хищник почему-то трепещет от неведомых нам страхов, будучи вместе с тем ничем не удрученным! Куда устремляется он, освещенный ярким светом, несмотря на ночную пору? Да и откуда берется этот свет? Разве что птичку ведут лучи какого-то прожектора?! Но кто и зачем взял на себя выполнение столь же сложной, сколько и нелепой задачи - освещать мало кому интересного, к тому же по ночам обычно спящего воробья?! Впрочем, мысль о непонятном прожекторе возникает лишь потому, что представить воробья, освещенного каким-то внутренним светом (а именно на это, судя по всему, и претендует автор) нам еще труднее! Что и говорить, анализировать всю эту чепуху не так уж и интересно. Тем более, что стихотворение, родившее столько вопросов, кончается, по сути, ничем, если не считать указания на демонический (и тоже, несомненно, внутренний) блеск птичьих глаз. Смог бы сам автор, в ответ на просьбу читателей, вспомнить, с чего он начал свое описание всего лишь несколькими строчками выше? Вряд ли мы погрешим против истины, предположив, что нет!
Между тем, загадочный блеск воробьиных глаз - отраженный ли, внутренний - совершенно не различим с земли, откуда, по здравому размышлению, только и может человек наблюдать полет птицы. Но это отнюдь не смущает неизвестного нам автора. Увы, и здесь не стоит удивляться: скорее всего, он видит своего воробья отнюдь не глазами. "А чем же?" - вправе спросить нас изумленный читатель. "Мозгом!" - таков, как это ни странно, должен быть ответ, - "мозгом, которому в его восприятии не страшны никакие расстояния!" Правда, большинству читателей это не делает ситуацию понятнее, ведь они сами никогда не смогут пережить подобных ощущений. И слава Богу! Чтобы отразить весь драматизм происходящего, обратимся к творчеству одного из признанных мастеров художественной прозы - американского писателя и поэта Эдгара По. Дело в том, что в его рассказе "Сердце обличитель" имеется редчайший в литературе пример достоверного описания болезненных переживаний шизофреника. Герой рассказанной здесь истории, кстати, категорически отрицающий свое сумасшествие, убивает старика-соседа только потому, что тот преследует его взглядом своего …слепого глаза! Впрочем, вот собственное объяснение убийцы:
Сам старик тут был ни при чем. Никакого взрыва ненависти не было и в помине. Я любил старика. Он мне ничем не досадил. Не обидел меня ни разу. На деньги его я не зарился. По-моему, все дело в этом глазище… - ну да! именно в нем. Один глаз у него был точь-в-точь, как у грифа, - водянисто-голубой, подернутый блестящей пленкой. Когда он смотрел на меня, у меня каждый раз кровь стыла в жилах, и вот, как-то незаметно, не сразу, я и додумался прикончить старика, чтоб не видать больше этого глаза вовеки 2.
Несомненно, перед нами все та же разорванность мышления шизофреника - с одной стороны, герой рассказа признается в любви к своей жертве (причем совершенно непонятно, за что же он мог ее полюбить?), с другой - старец с уродливым бельмом внушает ему прямо-таки мистический ужас. И никакая любовь не сможет предотвратить уже задуманного убийства. Показательно, что несчастный страдалец не пытается спастись бегством - в его случае это совершенно бесполезно: пусть незрячий, о чем свидетельствует подернувшая роговицу мутноватая пленка, но от того не менее зловещий глаз достанет везде! И только искаженная болезнью психика позволяет допустить, что со смертью старика все проникающему преследованию будет положен конец.
Что и говорить, наблюдение классика американской литературы поразительно в своей достоверности. И, все же, для наших рассуждений его явно недостаточно. К тому же, Эдгар По, несмотря на всю неуживчивость своего характера и развившееся с годами пристрастие к алкоголю, не имел никаких грубых расстройств психики. Следовательно, он мог судить о переживаниях больных людей только со стороны, невольно смягчая их драматизм и отбрасывая в своих описаниях все то, что не поддается осмыслению и передаче здорового человека. Между тем, в художественной литературе имеются подлинные откровения шизофренических личностей. Они, в частности, могут быть почерпнуты "Из книги невидимой" Александра Добролюбова. В свое время этот, более чем оригинальный опус наделал много шума, но ныне он совершенно забыт вместе со своим автором. Сочтем это закономерным: ведь его содержание так же недоступно широкой аудитории, как и проанализированное выше стихотворение пациента Корсаковской клиники. Больше того, наш читатель будет уже совсем сбит с толку, если мы скажем: сам Александр Добролюбов претендовал на то, что им создана не та книга, что ныне пылится на полках некоторых библиотек и которую, при всей несуразности в ней написанного, можно все-таки прочесть или, на худой конец, хотя бы перелистать. Нет! Он считал себя творцом совершенно другой, как следует из самого ее названия - неведомой (надо понимать, что и недоступной!) простым смертным книги!!! Вопрос о том, на кого же рассчитан столь претенциозный труд, придется оставить на совести его автора. Между прочим, одно только это обстоятельство - своеобразный параллелизм мышления, к слову сказать, чрезвычайно типичный для больных шизофренией, на наш взгляд полностью закрывает вопрос о значении их творчества для мировой культуры. Итак, вот несколько весьма характерных фрагментов - полагаем, что выше цитированный текст о воробьином монстре вольется в них как отдельный узор возвращается в случайно покинутую им мозаику:
Человек возмутился.
Он в безумном бреду стал гоняться за этими врагами. Но они - ловкие, склизкие - разламывались в руках и шли, шли…
Злоба загорелась. Вспыхнул лихорадочный жар.
Борьба продолжалась недолго, и скоро превратилась в каменное равнодушие. Змеи шли, извивались, бежали.
Человек молчал.
Наступил упадок сил… Больной не двигался. Руки лежали, как вериги, Голова тяжело ушла в подушки. Ноги закоченели. По лицу побежали (так - Н.Б.) желтизна: желчь разлилась.
*
…Но ощущение боли было почти приятно. Словно крышка жизни была разбита, и все минувшее изливалось в просторе моря медленной струей крови. После того какие-то змеи - темные, черные - вошли в него. Холодные - они скользили по жилам, прорывались сквозь мозг, протискивались между костей, как сквозь жидкий кисель, забирались в судорожно трепещущие глаза…
*
Смерть уходила… Светлело. Что именно, это не поддавалось определению. Шел ли свет сверху или снизу? Был ли он рожден вне или внутри? Он было (так - Н.Б.) так тонок, так смешан с темнотой, что его скорей можно было назвать сумерками. Но, во всяком случае, за этими голубеющими сумерками таилась росистая заря. Сознание едва змеилось - маленькой змейкой, закоченевшей во время долгого сна и греющейся на солнце. Медленно и грациозно подымет она свою головку, и по ее металлическим кольцам бежит незаметно первое содрогание.
Зато вкус, как и раньше, стоял докучно над всеми ощущениями. Его внезапные изменения становились понятнее: другие чувства уже выползали из своих долгих ночных пеленок.
Стук двери, шаги, пролетевшая муха, запах внезапно врывающегося в комнату вешнего воздуха - все это имело таинственный ответ в раздражениях вкуса 3. Думается, что после всего сказанного о творении пациента Корсаковской клиники, эти фрагменты уже не нуждаются в детальных комментариях. Разница лишь в том, что на смену воробью-монстру пришли безобразные, всюду проникающие змеи. Вместе с тем, становится понятным: жутковатый блеск воробьиных глаз свидетельствует, что перед нами отнюдь не неуклюжее описание какой-то птички, а образец жуткой галлюцинации, преследующей несчастного страдальца. Не будет большим преувеличением сказать, что разница между реальным воробьем и персонажем цитированного выше текста такая же, как между каким-нибудь кафе "Космос" на дюжину-другую столиков и реальным космосом с умопомрачительными глубинами его неисчерпаемых пространств! Добавим к этому, что у больных шизофренией часто присутствует чувство чужеродности или, как говорят они сами, "сделанности" ощущений, когда им кажется, что не они сами, а кто-то другой, против их воли, заставляет видеть все эти кошмары - того же гордо-хищного воробья. Не правда ли, как далеко завел нас наш анализ - ведь первоначальное недоумение уже готово смениться сильнейшим дискомфортом и желанием поскорее прекратить все это рассмотрение?! Вряд ли, однако, любознательный читатель смог бы самостоятельно прийти к подобным выводам, не побуждай его к тому специалист в области психической патологии. Думается, только этим и можно объяснить легкомысленное желание некоторых остроумцев распевать вычитанные ими у братьев Стругацких "воробьиные" куплеты.
Обращает внимание, что цитированные выше авторы совершенно не смущаются, мягко говоря, далеко не выдающихся качеств своих произведений. Такая "нескромность" - яркое проявление аутизма, проще говоря, болезненной обращенности внутрь себя, определяющей многое в поведении больных шизофренией вообще и в качестве их творений, в частности. Обратной стороной этой нескромности будет полнейшее равнодушие к плодам своего творчества, когда сложившиеся в уме строки не записываются, а листы с текстами произведений легко могут быть потеряны, использованы по совершенно другому назначению или уничтожены. Как же тут не вспомнить Михаила Булгакова, считавшего: нет такой цены, какой бы не заплатил автор за то, чтобы его произведение обрело жизнь, найдя путь к своему читателю, слушателю или зрителю! Какой пронзительной нотой, каким отчаянием и смелостью звучит, к примеру, монолог главного героя пьесы Мастера "Кабала святош", обращенный к всесильному тирану - самому Людовику XIV:
"…Я оскорблен, Ваше величество, извольте объяснить!.. Извольте!.. Я, быть может, вам мало льстил? Я, быть может, мало ползал?.. Ваше величество, где же вы найдете такого другого блюдолиза, как Мольер?.. Но ведь из-за чего, Бутон? Из-за "Тартюфа". Из-за этого унижался. Думал найти союзника" 4. Полноте, разве психически больным людям доступны такие жертвы?!
Наш анализ можно было бы считать исчерпанным, интересуй нас лишь проявления психической патологии. Но стоящая перед нами задача куда сложнее - показать всю дистанцию между продукцией больных людей и творчеством гениев. Сравнивать цитированный выше стихотворный текст, которому мы сами только что отказали даже в праве называться поэзией, со стихами признанных мастеров мировой литературы представляется нам не корректным. Но дело отнюдь не в соображениях морали: следуя таким путем мы никогда не ощутим всей разницы между ними. Таким образом, нам не обойтись без некоего ординара, от которого и должен будет вестись весь отсчет. Думается, здесь наш читатель способен испытать еще большее удивление: "Да разве существуют образцы нормальных стихотворений?!" - вправе спросить он. Ответ будет совершенно однозначным: "Конечно же - нет!" Ведь в художественном творчестве определение нормы, равнозначное понятиям банальности и заурядности звучит парадоксально, если не эпатирующе. И, все же, как нам кажется, мы будем вполне корректны, выбрав для своей цели одно из …детских стихотворений. Разумеется, у нас нет никакого желания нанести обиду юному автору (которому только 12 лет). Мы приводим его творение всего лишь как ранний, еще ученический опыт:
Птицы все летят, летят
И на родину глядят.
А летят они на юг,
Где их встретит, вместо вьюг
Солнце, небо и уют.
Но домой они вернутся,
Не успеешь оглянуться,
Как они назад летят,
И кричат, кричат, кричат:
"Дом родной, земля родная!
По тебе вся наша стая
Тосковала и ждала
Встречи милая земля" 5.
Можно не сомневаться: любой читатель с легкостью ощутит разницу между только что приведенным текстом и куплетами о жутком воробьином монстре, волею случая оказавшимися в центре нашего рассмотрения. Действительно, здесь ничто уже не может нас шокировать или вызвать недоумение. Все зримо, понятно, естественно, а, вместе с тем, - тепло и душевно. Не правда ли, в одной только искренности и свежести чувства эти строки намного превосходят так называемые тексты песен современной эстрады, с их вечными - "я пришла, а ты ушел", творимые зрелыми людьми, с притворной скромностью именующими себя поэтами-песенниками?! Но, разумеется, ничего кроме сочувственной улыбки и желания потрепать его автора по голове (с пожеланием куда бoльших творческих успехов), цитированное выше стихотворение вызвать не может. Ибо оно не открывает нам ничего нового! Между ученическим опытом о перелетных птицах и стихами истинных поэтов простирается такая же пропасть, какая лежит между ним и творением несчастного страдальца, с которого мы начали свой анализ. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к образцам истинной поэзии. Пусть это будет, хотя бы, далеко не самое известное стихотворение замечательнейшего русского поэта - Георгия Иванова:
Глядит печаль огромными глазами
На золото осенних тополей,
На первый треугольник журавлей
И взмахивает слабыми крылами.
Малиновка, моя не улетай,
Зачем тебе Алжир, зачем Китай!
Честно говоря, на это раз нам трудно начинать свой комментарий. Кажется, что любые слова, сказанные по поводу приведенных выше строк, будут вялыми, скучными и ненужными. Да и как можно объять необъятное?! Ведь мысленный взгляд Георгия Иванова как бы преображает описываемую им действительность, словно растворяя видимые нам образы в некой реторте своих эмоций. Благодаря этому прямо на наших глазах рождается совершенно другой, будто бы стоящий за повседневностью и лишенный ее серой обыденности, мир! При всем том, стихотворение остается, однако же, совершенно понятным любому, способному к сопереживанию читателю. Разве нам чужды умиление или даже восторг от ежегодного, но каждый раз все равно впечатляющего нас осеннего праздника жизни - этого, по замечательному выражению Пушкина, "пышного природы умиранья"? С той же остротой мы уловим и черную тревогу эмигранта, занесенного на постылую ему чужбину и, к тому же, не знающего, что готовит ему каждый грядущий день. Наконец, нам понятна и тоска по не складывающейся жизни просто живого человека, "с душой и талантом". А ведь стихотворение о жутком и непонятном воробье, при всем вызванном им минутном дискомфорте, в конце концов оставляет нас равнодушными!
Что же это за таинственная сила, посредством которой давным-давно написанные строчки волнуют нас - людей, живущих в совсем другой стране и в другое время? Ведь мы лишены, по счастливому стечению обстоятельств нашей жизни, тяжких потерь и забот их автора! Уж не в нас ли она самих? - Мы ли не переживали в своей, пусть не такой яркой и насыщенной событиями жизни, свой восторг и свои же разочарования, по совершенно другим, может быть, даже нам одним понятным поводам?! Тонко сработанное стихотворение - ведь это лишь повод, чтобы отдаться вновь нахлынувшим воспоминаниям! Однако волшебство истинного поэта этим не ограничивается: разве мы не можем здесь повторить во след за Иваном Буниным парадоксальные на первый взгляд слова, сказанные им по поводу совершенно другого, но не менее замечательного творения - старинной татарской песни: "Но странно: та отчаянная скорбь, та горькая укоризна кому-то, которой так надрывается она, слаще самой высокой, самой страстной радости" 6.
Что и говорить, сложна человеческая душа, и противоречивы живущие в ней чувства. Но это не делает их менее естественными, и мы чувствуем эту естественность! Знает ли наш уважаемый читатель, что для того, чтобы создать свой поэтический шедевр, вступивший в зрелую пору Иванов, подобно опытнейшему мастеру-каменотесу, одним ударом молотка отсекающего от своего произведения все лишнее, с такой же безжалостностью отринул в небытие 18, написанных еще в ранней молодости и даже дважды опубликованных с первой редакцией стихотворения, строчек?
Трубит рожок, и почтальон румяный,
Вскочив в повозку, говорит: "Прощай",
А на террасе разливают чай
В большие неуклюжие стаканы.
И вот струю крутого кипятка
Последний луч позолотил слегка.
Я разленился. Я могу часами
Следить за перелетом ветерка
И проплывающие облака
Воображать большими парусами.
Скользит галера. Золотой грифон
Колеблется, на запад устремлен…
А школьница-любовь твердит прилежно
Урок. Увы - лишь в повтореньи он!
Но в этот час, когда со всех сторон
Осенние листы шуршат так нежно
И встреча с вами дальше, чем Китай,
О грусть влюбленная, не улетай!
Как видим, на смену им пришли всего две, из цитированных выше, но как они преобразили все написанное! Ведь, глядя на только что воспроизведенную картину, так сказать, поэтических досугов Георгия Иванова, трудно не согласиться с Владиславом Ходасевичем, писавшим в газете "Утро России" (7.V. 1916 г.) о всем раннем творчестве поэта: "У Георгия Иванова, кажется, не пропадает даром ни одна буква; каждый стих, каждый слог обдуман и обработан. Тут остроумно сыграл молодой поэт на умении описывать вещи; тут апеллирует он к антикварным склонностям читателя; тут блеснул осведомленностью в живописи, помянув художника в меру забытого и потому в меру модного; тут удачным намеком заставил вспомнить о Пушкине; где надо - показаться изысканно томным, жеманным, потом задумчивым, потом капризным, а вот он уже классик и академик. И это все с большим вкусом приправлено где аллитерацией, где неслыханной рифмой, где кокетливо-небрежным ассонансом: куда что идет, где что к месту - это все Георгий Иванов знает отлично" 7.
Думается, читатель легко согласится с нами: ни одно из перечисленных в рецензии качеств ни коим образом не может быть применено к рассмотренным выше творениям больных людей. Однако, по справедливому мнению проницательного критика, все эти достоинства отнюдь не делали молодого Иванова настоящим поэтом. Для Ходасевича такие стихи - своего рода отрасль прикладного искусства, и они "могут и должны служить одной из деталей квартирной, например, обстановки. Это красиво, недорого и удобно…"8 Кошмарную для молодого поэта рецензию (он не мог простить ее Ходасевичу всю жизнь) завершал убийственный вывод: "Г. Иванов умеет писать стихи. Но поэтом он станет вряд ли. Разве только случится с ним какая-нибудь большая житейская катастрофа…"9
Что ж, судьбе было угодно, чтобы чудо все-таки состоялось - страшная, словно сжигающая на медленном огне тоска по России сделала Георгия Иванова одним из ярчайших русских поэтов. Но к психической патологии это не имеет ровным счетом никакого отношения!
Хочется верить, что весь ход наших рассуждений убедил-таки читателя: между творчеством гениев и продукцией психически больных людей нет и не может быть ничего общего. Поистине, - это два противоположных полюса! Так почему же развенчанный нами миф столь живуч? Видимо, здесь следует вспомнить мысль замечательного русского философа Владимира Ильина, полагавшего, что "у так называемого "среднего человека" нет подходящего мерила и подходящего языка, чтобы выразить сверхразумное и безумное" 10. Однако же, резонно заключал он, "из этого не следует выводить, что сверхразумное и безумное надо смешивать" 11. Предлагаем читателю разделить вместе с нами это мнение!
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Карпов П.И. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники. М.-Л. Гос. изд. 1926. С.40-41.
2 По Э.А. Полное собрание рассказов. М. "Наука". 1970. С.421.
3 Добролюбов А.М. Из книги невидимой. М. 1905. С.89-92.
4 Булгаков М. Избранные произведения. Киев. "Днiпро". 1990. С.209.
5 "Да здравствуют музы!" Сборник стихов юных поэтов Одинцовского района (Московской области). Захарово. 2002. С.49-50
6 Бунин И.А. Темир-Аксак-Хан // Сказки и легенды крымских татар. Симферополь: "Дар", 1991. С.74.
7 Цит. по: Витковский Е.В. "Жизнь которая мне снилась" // Иванов Г. Соч. в 3-х т. М. "Согласие". 1994. Т.1.С.29.
8 Там же.
9 Там же.
10 Ильин В.Н. Андрей Белый и псевдонаучная легенда о связи гения и помешательства. В кн.: Эссе о русской культуре. СПб. "Акрополь" 1997. С.281.
11 Там же.