О.С.Чебоненко

ПОЭЗИЯ И.А.БУНИНА И КОРАН
(ОСОБЕННОСТИ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ОРИЕНТАЛИСТИКИ)

Литература арабского Востока известна русским поэтам по Корану, сказкам "Тысячи и одной ночи", легендам, преданиям, афоризмам. Достаточно вспомнить пушкинские "Подражания Корану", необыкновенно близкие к оригиналу (некоторые суры переданы поэтом полностью, а отдельные аяты часто развиты в целые стихотворения). М.Лермонтов, Н.Гумилёв, М.Лохвицкая и многие другие художники неоднократно обращались в своём творчестве к Корану. В 1903-1912 годы восточная тема является ведущей и в поэзии Ивана Бунина. Из 262 его стихотворений этого периода более ста посвящены ориентальной теме. Бунин в своём "восточном" цикле явился продолжателем пушкинской традиции своеобразного "проникновения", "воплощения в иные культурные стили" [5, 433], независимо от того, лежит ли в его основе созерцательный подход к иноземной литературе, конгениальное восприятие или переработка материалов духовно-эстетического наследия Востока. Об "органическом тяготении" Бунина к Востоку писал ещё Горький [3, 146-147]. А вот слова самого поэта: "Все мои самые заветные странствия там, в этих погибших странах Востока и Юга…" [2, IX, 365], "Восток - царство Солнца. Востоку принадлежит будущее" [III, 484]. Действительно, с Востоком художник знакомился не по сборникам французских поэтов. Стремление увидеть всё своими глазами, сказать о себе: "Я, путник, видел это" [I, 319], заставляло Бунина совершать многочисленные путешествия, "паломничества". По свидетельству биографов, только Константинополь он посетил тринадцать раз [1, 87]. В.Н.Муромцеву удивляло то, что русские люди мало путешествовали по Ближнему Востоку: "В Святой Земле бывали только паломники, духовные лица… Интеллигенция же не решалась на такое путешествие - только разве учёные, - не отдавая себе отчёта, до чего всё хорошо было организовано для плавания… Удивительное невежество и отсутствие интереса к тому, что выходило из рамок шаблона" " [7, 226]. Из московских знакомых Бунина (1900-е гг.) А.П.Чехов был единственным, кто побывал в Константинополе. Во время одной из своих поездок по Греции Бунин замечал: "…Тысячи тысяч людей рисуют себе какой-то пошлый элизиум вместо каменистой, сухой страны, в которой всё просто, старо и прекрасно" [III, 336-337]. Художник ненавидел штампы, как и любое проявление фальши, и, возможно, поэтому некоторые его высказывания могут показаться чересчур резкими.
В 1903 году перед своим путешествием в Турцию поэт "в первый раз целиком прочёл Коран, который очаровал его" [1, 87]. В.Н.Муромцева пишет об этом времени: "…Ислам вошёл глубоко в его душу" [7, 222]. Позднее в "Тени Птицы" Бунин отметит, что турецкая простота храма Айя-Софии возвращает нас "к началу Ислама, рождённого в пустыне", и добавит: "… с первобытной простотой входят сюда молящиеся, - входят, когда кому вздумается, ибо всегда и для всех открыты двери мечети" [III, 328]. В стихотворении "Айя-София" <1903-1906> поэт рассказывает о мусульманском богослужении:

Светильники горели, непонятный
Звучал язык,- великий шейх читал
Святой Коран…[I, 254].

Шейх вскидывает над распростёртой на коврах толпой молящихся "кривую саблю", поднимает лик вверх, обращаясь к аллаху, закрывает глаза… До мельчайших деталей передаются Буниным как само богослужение в мечети, так и ощущения присутствующих (страх и слепая вера, смиренная, священная тишина и воркование голубей, как будто зовущих "к тебе, Любовь, к тебе, Весна" [I, 254]). Вскоре в одном из своих стихотворений поэт нарисует портрет паломника:

Лик прекрасный и бескровный,
Смоляная борода,
Взор архангельский, церковный,
Вязь тюрбана в три ряда…[I, 468].

Несмотря на типично восточные, экзотические атрибуты (тюрбан, халат, яркая шаль, дукаты, "малахитовый сафьян" туфель), этот мусульманин-паломник, читающий "вслух суры", в своём просветлении почти ничем не отличается от богомольцев-христиан (архангельский, церковный взор, тонкий, прекрасный лик). В одном из стихотворений детально описывается намаз "пастухов пустыни": прощание с солнцем, снятая обувь, преклонённые колени, закрытые "в сладком страхе" очи, омовение лиц песком из-за отсутствия воды, сравнение распростёртых на земле людей с морской волной, молитва: "Разверни же, Вечный, над пустыней…Книгу звезд небесных - наш Коран!" [I, 217].
У другого "пилигрима", седого, "в коротеньком халате", "в большой чалме", когда он встаёт, по древнему обычаю, на ковёр для молитвы и простирает вперёд ладони, глаза, раньше напоминающие совиные, становятся кроткими - ведь они "глядят туда, где синь Святой страны, где слёзы звёзд - как чётки на смуглой кисти Ангела Пустынь" [I, 332]. И старый Султан, смотрящий на волны из окон Дивана, понимает укоры тех, кто надел зелёные одежды и белые чалмы, кто спешит совершить хаджж (паломничество в Мекку), узреть "и пустыню и город пророка" [I, 444]. Путника, идущего ночью по пустыне, не должны пугать ни вихри холодного песка, ни падающие звёзды. Ведь, по преданию, не вихри, а джинны (гении пустынь) тревожат пески: поднявшись в своём неистовом стремлении "подслушать" то, что совершается в светлых чертогах до границ седьмого неба, они под ударами светочей ангелов падают вниз. У Бунина: "Это архангел, слуга милосердного бога в демонов ночи метнул золотое копьё" [I, 183]. К этой красивой восточной легенде поэт вернётся в своём более позднем стихотворении "Падучая звезда" (1916), где сравнит метеор с "ослепительно-зелёным разрывающимся змеем", в ярости летящем вниз:

О, какая ярость злая!
Точно дьявол в древний миг
Низвергается, пылая,
От тебя, Архистратиг [I, 432].

В основе мусульманской легенды лежит библейское предание о низвержении Люцифера, осмелившегося равнять себя с Господом. Так, сура 72 повествует о джиннах, среди которых есть благие и есть "те, кто ниже этого". "Недостойные коснулись неба и нашли, что оно наполнено стражами могучими и светочами… И сидели…, чтобы слушать, но кто прислушивается теперь, тот находит для себя предостерегающий светоч" [Кор.72: 8-9] .
Стихотворение "Звёзды горят над безлюдной землёю…" (1903) было написано под впечатлением первой поездки Бунина в Стамбул. И в своей ранней редакции имело заключительную строфу о демонах, "кующих" человеку "преграды" на святом пути в Мекку при совершении хаджжа. Однако твёрдо верующий в аллаха преодолеет все преграды, он увидит Мекку и "облечётся в ирам" [I, 489] (ихрам, ирам - белая одежда паломника, лишённая швов и состоящая из куска ткани (изар), обёрнутого вокруг пояса, и шали (рида), прикрывающей шею и грудь молящегося). Как уже отмечалось исследователями, Бунин часто затемняет смысл своих ориентальных стихотворений, включая в текст "значительный пласт неоговорённой экзотической лексики" [4, 535]. Действительно, с этим нельзя не согласиться. Имена собственные, часто не знакомые европейцу (Ак-Дениз, Имру-уль-Кайс, Сиддим, Атмейдан, Джелвети, Геннисарет, Тивериада, пустыня Джаулана, Луз, Рамлэ и др.), а также восточные реалии и религиозные термины (ирам, сакар, эски, намаз, хамсин, самумы, баранта, изан, папучи) свидетельствуют о глубоком интересе художника к культуре Ближнего Востока и отнюдь не поверхностном знакомстве с Кораном, сунной, обычаями народов тех мест, где довелось побывать поэту. Поэтическая ткань бунинских произведений часто отражает структурные и стилистические особенности источника, к которому обращается поэт. В духе традиций восточной любовной лирики создаётся образ женщины ("Зейнаб", I, 258):

Зейнаб, свежесть очей! Ты - арабский кувшин:
Чем душнее в палатках пустыни…
Тем вода холоднее в кувшине.

Некоторые стихотворения имеют черты восточного афоризма: "Не будь ослом, который носит книги / Лишь потому, что их велят нести" ("Закон", I, 295); "Не будь хамелеоном, / Что по стене мелькает вверх и вниз" ("Потомки пророка", I, 350); "Будь щедрым, как пальма. А если не можешь, то будь / Стволом кипариса, прямым и простым - благородным" ("Завет Саади", I, 364). В надгробную надпись: "Тут покоится хан, покоривший несметные страны, / Тут стояла мечеть над гробницей вождя: Учь толак бош ослун!.." - поэт включает целое предложение на чужом языке, оставляя его без перевода.
Бунин никак не комментирует многие слова и выражения, которые не переводятся на русский язык, несмотря на то, что без понимания их значений смысл стихотворений часто остаётся не вполне ясен. От читателя требуется дополнительное знание, в противном случае он вынужден будет читать комментарии издателя и искать значения непонятных слов в самых разных источниках, от энциклопедий и до узкоспециальной литературы. Так, например, эпиграфом к стихотворению "Птица" <1903-1906> являются слова: "Мы привязали к шее каждого его птицу" ("И всякому человеку Мы прикрепили птицу к его шее и выведем для него в день воскресения книгу, которую он встретит разверстой: "Прочти твою книгу! Довольно для тебя в самом себе счётчика" [Кор.17: 14-15]). Речь идёт об амулетах с изображением птиц, надеваемых по мусульманскому обряду на шеи мёртвых. В стихотворении амулет-птица перерастает в символ предопределённости судьбы:

Есть амулет, подобный вещей птице,
Есть тайный знак, и этот знак - Судьба [I, 259].

Читателю, не знакомому со значением этого обряда, смысл стихотворения может быть не ясен, автор обращается к умершим, богатым и бедным, на которых надет амулет, "совершающий свой путь среди гробов". Эти люди мертвы, "песок, струясь, бежит по их костям" [I, 259]. В обращении аллаха к евреям (сура 27) снова говорится о птице как символе судьбы: "Птица ваша у аллаха. Да, вы народ испытываемый!" [Кор. 27: 46 (47)]. Доисламская Аравия прекрасно знала образ судьбы - "высшей силы, господствующей над поступками и жизненным путём человека" [8, 92], а также имела представление о судьбе как о времени. Позднее "судьбу заменил аллах - более могущественный, более справедливый и более добрый, чем она" [8, 96], поскольку молитва и терпение помогают людям выдержать все невзгоды, выжить, дождаться милости аллаха. Это своеобразное "стойкое" терпение, собирание всех сил для того, чтобы дождаться, наконец, милости аллаха, которая снимет саму проблему, разрешит противоречие между предопределением и справедливым судом бога. Таким образом, художник не разъясняет, но описывает незнакомое на языке незнакомого, используя понятия и выражения другой культуры. Здесь можно вспомнить, например, слова Валентина Катаева о бунинском совете начинающим писателям "побольше читать книг по истории народов, населяющих земной шар" [6, 271], а также стремление Бунина постичь душу другого народа:

И звук их бубенцов, размеренный, печальный
Мне говорил о том, что я в стране чужой,
И душу той страны, глухой, патриархальной,
Далекой для меня, я постигал душой [I, 399].

Несмотря на то, что свои стихотворения на восточные темы Бунин в публикациях и сборниках объединял в циклы, отмечая, что они из цикла "Восток", полностью этот цикл никогда не был им собран. Однако в книге "Стихотворения 1903-1906" под заглавием "Ислам" были объединены некоторые ориентальные произведения ("Путеводные знаки", "Ночь Аль-Кадра", "Сатана богу", "Священный прах" и др. - всего одиннадцать). Многие стихотворения из цикла "Восток" либо имеют эпиграф из Корана, либо содержат в своём тексте цитаты из этого религиозного памятника. Например, стихотворения "Ковсерь", "Ночь Аль-Кадра", "Тэмжид", "Тайна", "Путеводные знаки", "Птица", "Нищий", "Завеса" можно выделить в определённую группу. Все они имеют эпиграфы из Корана и не являются легендами и свободными пересказами коранических преданий. Однако необходимо отметить, что первая строфа стихотворения "Завеса" является вольным переводом аята 47(45) суры 17:

Так говорит господь: "Когда, мой раб любимый,
Читаешь ты Коран среди врагов моих,
Я разделяю вас завесою незримой,
Зане смешон врагам мой сладкозвучный стих" [I, 353].

В другую группу можно включить стихотворения, являющиеся пересказами и переводами легенд, сур, аятов Корана, не всегда имеющие эпиграфы: "Чёрный камень Каабы", "Трон Соломона", "За измену", "Сатана богу", "Авраам", "Магомет в изгнании", "Судный день", "Магомет и Сафия". К сожалению, невозможно рассмотреть все эти произведения в рамках одной статьи, поэтому придётся ограничиться некоторыми.
Нужно отметить, что эпиграфы необходимы поэту для того, чтобы следующим за ними текстом передать дух ислама, дух мусульманской культуры, как в стихотворении "Нищий" (1907): "Возноси хвалы при уходе звёзд" [I, 255] ("И восхваляй славу Господа твоего, когда ты встаёшь! И ночью прославляй Его и при обратном движении звёзд" [Кор.53:48-49] ). Близки Корану слова самого Бунина: "Возноси хвалы - уходят звёзды, / За горами заалел Гермон".
"Путеводные знаки" <1903-1906> имеют эпиграф: "Он ставит путеводные знаки" ("И бросил Он на землю прочно стоящие, чтобы она не колебалась с вами, и реки, и пути, - может быть, вы пойдёте по прямой дороге! - и приметы, а по звезде они находят дорогу"; "Он расположил знаки на дорогах. Люди руководствуются также в пути звёздами" [Кор.16:15-16]). Арабы ориентирутся в пустыне по большим каменным глыбам или по грудам разбросанных камней. "Святые звёзды Пса" - "сверкающая в небе алмазно-синяя роса" [I, 255]. Созвездие Большой Пёс, в том числе и Сириус ("Он, господь Сириуса" [Кор. 53: 50(49)]), по одной из легенд, аллах зажёг для своих паломников, а путь в пустыне "оживил приметами" - "камнями, чётками пилигрима, в пустыне ведшие Агарь" [I, 255]. Агарь - наложница Авраама, мать Измаила. От них, по преданию, и произошли арабы.
Для Бунина нет истин абстрактных, потому что мысли, воплощённые в сурах, персонажах Корана, имеют как исторический, национальный подтекст, так и эмоциональное, общечеловеческое, бытийное значение. Первоосновой системы образов подобных стихотворений является способность Бунина не просто цитировать, но мыслить словами Корана ("Лица их, - думаю я словами Корана, - похожи на яйца страуса, сохранившиеся в песке" [III, 324]). Так, в стихотворении "На обвале" <1903-1906> поэт, рисуя "смиренную нищету" убогой сакли горца, как бы мимоходом замечает: "Верный раб пророка довольствуется малым на земле" [I, 253], в "Потомках пророка" (1912) говорится: "Написано: чужому зла не делай, но и очей не подымай пред ним" [I, 350]. "Ковсерь" (1903) заканчивается словами: "Терпи, молись и верь" [I, 183].
Ковсерь ("обильный") - название райского источника, реки ("Поистине, Мы даровали тебе Ковсерь" [Кор.108:1]). У Бунина это "Река всех рек, лазурная Ковсерь", сулящая покой всей земле, "всем племенам и странам" [I, 183]. В этом стихотворении, как и в некоторых других ("Чёрный камень Каабы"), говорится о садах Джиннат (Джаннат) - рае. "Для тех, которые богобоязненны, у Господа их - сады, где внизу текут реки" [Кор.3: 13(15)], где "тень тенистая" [Кор.4: 60(57)], "источник проточный, …чаши поставлены, подушки разложены, и ковры разостланы" [Кор.88:10-16]. Человек, живущий в знойной пустыне, связывал своё представление о рае с прекрасным садом, где обязательно "текут реки", "источник проточный". Вода для жителя пустынь - драгоценность, символ самой жизни. "Перед Великим Троном / Уже течёт, дымясь, Алмазная Река" [I, 184] - слова из "Ночи Аль-Кадра" (1903). Эпиграфом к этому стихотворению является аят 97 суры ("Могущество"): "В эту ночь ангелы сходят с неба" [Кор.97: 4-5].
Вместе с поющим муэззином лирический герой возносит молитву: "Господь, благослови / Незримый путь святого пилигрима" - архангела Гавриила (Джибриила, Джабраила), неслышно обходящего "спящий мир" - "И дай земле твоей ночь мира и любви!" [I, 184]. По преданию, в ночь Аль-Кадра ("ночь могущества", ла?йлату-л-кадр), приходящуюся на 27-е число месяца рамадан, "нисходят ангелы и дух с дозволения Господа их для всяких повелений" [Кор.97:4]. В эту ночь, которая "лучше тысячи месяцев" [Кор.97: 3], архангел Гавриил впервые явился Магомету, размышляющему о Боге. В это время "утверждаются и разрешаются все дела во вселенной на год" [I, 541].
В стихотворении "Тэмжид" <1905> тоже говорится о ночи, о полуночи в старом городе Скутари, когда спят сады, гробницы, "всё, что спит, молчит", когда вдруг раздаётся древний гимн, "грустный и задумчивый Тэмжид" [I, 221]. На башне Махмуд-эфенди монастыря ордена Джелвети дервиши поют молитву о тех, кто страдает в это время бессонницей. По словам В.Н.Муромцевой, "этот обычай восхищал Ивана Алексеевича, и он часто вспоминал о нём в бессонные ночи в последние годы своей жизни" [7, 226]. Заканчивает "Тэмжид" Бунин опять же, "думая словами Корана", - эпиграфом к стихотворению послужили слова 2 суры: "Он не спит, не дремлет" ("…не овладевает Им ни дремота, ни сон…"[Кор.2: 256-255]) -

Тяжела, темна стезя земная.
Но зачтётся в небе каждый вздох:
Спите, спите! Он не спит, не дремлет,
Он вас помнит, милосердый бог [I, 221].

Весьма своеобразно стихотворение "Тайна" <1905>. Его герой - бесстрашный турецкий воин - вырезал на своём сирийском ятагане золотом девиз: "Элиф. Лам. Мим", "тайна тайн". Его собеседник просит прочесть надпись:

"Во имя бога и пророка.
Прочти, слуга небес и рока,
Свой бранный клич…"

Затем он по-восточному недоумевает:

"Элиф, Лам, Мим? Но эти знаки
Темны, как путь в загробном мраке:
Сокрыл их тайну Мохаммед..."

На что воин строго отвечает: "Молчи, молчи!.. / Нет в мире бога, кроме бога, / Сильнее тайны - силы нет" [I, 222]. "Элиф. Лам. Мим" - названия букв арабского алфавита, начинающие 29, 30, 31, 32 суры Корана. Буквы (числом от одной до четырёх, стоят в начале 29 глав. Значение этих букв утеряно, поэтому их называют "тёмными". Мусульмане считают, что в них скрыты великие тайны, известные лишь аллаху, пророку и ангелам.
Из приведённых примеров видно, что Бунин обращается к сурам Корана, рассматривая их как материал для оформления идей и образов философской лирики, при этом поэт опирается как на прочитанное им, так и на непосредственно увиденное, на собственный опыт путешественника. Свободная вариация и переосмысление материала даёт ему новое символическое значение, новое освещение в контексте синтеза западно-восточных культур.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Бабореко А. К. И. А. Бунин. Материалы для биографии с 1870 по 1917 год. М., 1983.
2. Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т.т. М., 1965-1967. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.
3. Горький М. Собрание сочинений в 30 т. Т. 3. М., 1955.
4. Двинятина Т. М. Поэзия Ивана Бунина и акмеизм: Заметки к теме // И. А. Бунин: Pro et contra. Личность и творчество Ивана Бунина в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей. Антология. - СПб.: Изд-во Русского Христианского гуманитарного института, 2001. - С. 518-543.
5. Иванов В. В. Темы и стили Востока и Запада // Восточные мотивы. М., 1985. С. 424-468.
6. Катаев В. П. Собрание сочинений: В 10 т.т. Т. 6. М., 1984.
7. Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М., 1989.
8. Пиотровский М Б. Ислам и Судьба // Понятие судьбы в контексте разных культур. М., 1994. С. 92-97.

© Copyright О.С. Чебоненко.
Копирование текстов без разрешения автора является грубым нарушением федерального закона об охране авторских и смежных прав.