C.А. Васильев

Державин и Маяковский

Державина и Маяковского сближает исключительно яркое образное восприятие мира. Оно определяется сразу ощущаемым новаторским словесным выражением. Их традиции в поэзии принципиально отличаются от традиции Пушкина, кстати, интенсивно учившегося у Державина, но стремившегося к «золотой середине», «гармонической точности» словесного выражения. Постоянно наблюдавший природу, Державин однажды, глядя на облака, очень точно назвал их «краезлатыми», видимо, готовя материал для очередного произведения. Маяковский, присмотревшись к банальной жестяной вывеске перед трактиром («На чешуе жестяной рыбы / Прочел я зовы новых губ»), через напоминающие рисунок губ полукружия чешуи развернул один из наиболее ярких в литературе Серебряного века неоромантических образов.

В поисках собственного стиля Державин довольно рано понял, что дорога его великого предшественника — Ломоносова, образность риторического характера, — не его стезя. И он обратился к «картинной поэзии», тем более что с юных лет хорошо копировал и рисовал, а позже, став одним из первых государственных вельмож, мог любоваться произведениями искусства, собранными во дворцах и частных коллекциях, например, графа А.А. Безбородко. Отсюда, из сферы «синтеза искусств» возникли и следующие строки «Видения мурзы», произведшие столь сильное впечатление на бунинского Арсеньева: «На темно-голубом эфире / Златая плавала луна; / В серебряной своей порфире / Блистаючи высот, она / Сквозь окна дом мой освещала / И палевым своим лучом / Златые стекла рисовала / На лаковом полу моем». А далее по тексту другое открытие — словесное изображение императрицы через переосмысление «Портрета Екатерины II в виде законодательницы в храме богини Правосудия» работы Д.Г. Левицкого. За Державиным и в этом направлении пойдет Пушкин, переосмыслив в «Капитанской дочке» (глава «Суд») в сцене встречи Марьи Ивановны и императрицы портрет Екатерины II в Царскосельском парке работы В.Л. Боровиковского (на фоне обелиска «Румянцева Победам»). Оба писателя, создав литературные образы образов живописи, максимально использовали содержательный резерв отсылки к уже созданным произведениям искусства.

Маяковский в ранней юности мечтал стать художником, был студентом московского Училища живописи, ваяния и зодчества. Художники группы «Бубновый валет» находились в самом тесном контакте с ним и другими кубофутуристами. Образцы такого рода взаимодействия часты в его ранней лирике, например, в стихотворении «Из улицы в улицу». Причем Маяковского интересует не урбанизм сам по себе, а то, как душа человека оказывается порабощена и едва ли не растлена мещанским комфортом. Это раскрывает блестяще выполненный ассоциативно-звуковой словесный ряд: «Мы завоеваны! / Ванны. / Души. / Лифт. / Лиф души расстегнули». Кстати, выражение из улицы в улицу, давшее название произведению, — не авторский произвольный «экзерсис». Оно встречается в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзина, радетеля «правильной» литературной русской речи.

Оба обсуждаемых поэта имеют, кроме собственно стилевых моментов, один общий тематический и содержательный план творчества, отражающийся и на их оценке массовым читателем. Это заведомая «государственная» гражданская позиция. Оба поэта, неустанно подчеркивавших примат общественного, государственного, нравственного над узко личным и эгоистическим, были официально признаны при жизни как ведущие художники слова, своеобразно строили и выражали государственную идеологию. «Гражданский» в их понимании отнюдь не значило «антигосударственный», либеральный, а прямо наоборот. Это не исключало, а предполагало острое социальное обличение «верхов» («Властителям и судиям», «Горелки» Державина, «Прозаседавшиеся», «О дряни» Маяковского и др.). Можно услышать, что поэтам было «удобно» славить государство, правителей (Екатерина II, Потемкин, Зубов и др. в случае с Державиным; Ленин, партия в целом в случае с Маяковским), ожидая взамен различные материальные блага. Однако более детальное знакомство с творчеством и биографией поэтов позволяет этот миф развеять. Первую оду, адресованную Екатерине II, — «Фелица» Державин написал исключительно для себя и прочел ее на дружеском вечере лишь по горячим просьбам одного из приятелей. Узнав о знакомстве с ней императрицы, он всерьез опасался опалы: так «неиконно» была она там изображена. О знаменитом Потемкине, прямо назвав его, он написал оду «Водопад», созданную после его смерти, да и в последние годы перед тем всесильный вельможа был оттеснен на вторые роли. О какой корысти можно здесь говорить? То же с одой графу В.А. Зубову, написанной после смерти Екатерины II, сделавшей своим фаворитом его брата П.А. Зубова, по сути, после его отстранения от вершин власти. Здесь иное — человеческое участие, крепость возникших личных отношений, философская составляющая.

Свою поэму «Владимир Ильич Ленин» Маяковский пишет тоже — после смерти вождя. Не секрет, что своей творческой, да и политической принципиальностью поэт нажил себе множество врагов в, казалось, близком ему литературном и партийном стане, что стало одной из причин его трагической преждевременной кончины. Мертвый Маяковский был гораздо «удобнее», в том числе и для того, чтобы сделать из него «первого», «эталонного» советского поэта.

Поэма Маяковского «Хорошо!» пронизана самой искренней любовью к Родине, в высшей степени патриотична. Поэт гармонично сочетает личное и общественное, образно показывая это второе как конкретно для него значимую ценность: «Моя / фамилия / в поэтической рубрике. / Радуюсь я — / это / мой труд / вливается / в труд / моей республики». Автор многократно читал поэму перед аудиторией, иногда состоявшей из 800 рабочих, и она с восторгом принималась (вступали в полемику, как правило, лишь литературные противники). Некоторые ее строки, например, «Моя / милиция / меня / бережет» или «и жизнь / хороша, / и жить / хорошо», вошли в обыденную речь на правах пословиц и поговорок. Заглавие поэмы и повторы лирического одобрительного «хорошо» — отсылка к 1-й главе книги Бытия, повествующей о благом сотворении мира («хорошо» — такая характеристика повторяется неоднократно, после каждого из 6 дней творения): «И увидел Бог все, что он создал, и вот, хорошо весьма… Так совершенны небо и земля и все воинство их» (Быт. 1:31; 2:1).

Державин и Маяковский — поэты отнюдь не простые, их чтение требует читательского усилия, внутренней работы, сотворчества. Однако, все это с лихвой окупается — через приобщение к словесно-образным константам отечественной культуры.