© Copyright Л.Н. Дмитриевская, 2007.
Любое копирование, перепечатка, коммерческое использование материалов без письменного разрешения автора является нарушением законодательства Российской Федерации.
"Маленький человек" Гоголя - это не социальное положение и не просто психологический тип, это естество человека - естество, которое человек всегда прячет за чинами, званиями, достижениями, в том числе и за хорошим, дорогим сукном - шинелью.
Маленький человек - это человек евангельский. А.А. Аникин в своей статье "Тема маленького человека в русской классике" предлагает первоисточник образа искать в Библии:
"…Если искать первоисточник для темы "маленького человека" в русской литературе, то это будет прежде всего сама Библия, особенно - Евангелие, от которого, можно думать, ведет свою родословную понятие маленького человека. Человек, нарисованный в Евангелии, есть именно "малый", меньший перед Богом, а не перед земной властью, или силой, или богатством. <…>"кто из вас меньше всех, тот будет велик" (Лк., 9. 48); <…>"смотрите, не презирайте ни одного из малых сих" (Мф., 18, 10)".
Такое понимание корней образа "маленького человека" не чуждо и Гоголю, и он, продолжая развивать в "Шинели" евангельскую притчу о жизненном пути человека, утверждает его малость как Богом утверждённую сущность. И как в "Ревизоре" нет конца городу, где происходят все события ("… отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь" (IV; 10)), так и в "Шинели" - альтернативы нет: человек мал.
Хотя, надо оговориться, что альтернатива у Гоголя, конечно, есть, но она предстаёт не как противопоставление "большой - маленький человек", а как ужасающий выбор между "хоть и маленький, но человек" и вещь, "не человек" ("…как много в человеке бесчеловечья" (138)). Ведь большой чиновник, не значит - большой человек, а у Гоголя вообще не значит, что он человек. Повествователь раз, как бы случайно сбиваясь, говорит о "чиновном народе" в среднем роде, в неодушевлённых категориях: "…когда всё уже отдохнуло после департаментского скрипения перьями…" (140). Зато в художественном мире Гоголя начинают оживать вещи: шинель превращается в жену и подругу, а при первом выходе шинели в свет Петрович бежит по улице "посмотреть ещё раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо" (III; 151). Итак, чиновники - нечеловеки: они заменили своё человеческое назначение - быть малыми - масками чинов и дорогих шинелей. Альтернатива им - "маленький человек". И это не только Акакий Акакиевич, но и Петрович - творец шинели, причём эта шинель - самое большое дело его жизни. Это и "значительное лицо", который "недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом" (III; 158). Готовясь новой роли, он перед зеркалом примеряет на себя, маленького, генеральский чин, пыжится перевоплотиться, стать большим. Акакию Акакиевичу он "…сказал: "Что вам угодно?" - голосом отрывистым и твёрдым, которому нарочно учился заранее у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, ещё за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина" (III; 161). Чем он отличается от Акакия Акакиевича, которого перед зеркалом "драпирует" в шинель Петрович? А в конце повести "…генеральская шинель пришлась ему ("чиновнику-мертвецу", привидению Акакия Акакиевича - Л.Д.) совершенно по плечам" (III; 169), значит невелик ростом и "значительное лицо".
"Маленький человек" - это и "молодой человек", новичок в департаменте, который содрогнулся от слов Акакия Акакиевича: "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете" - в этих проникающих словах "звенели" другие слова: "Я брат твой"" (III; 138). Молодой человек узнал в обиженном Башмачкине себя и весь род человеческий. Все маленькие человеки, но все, стремясь стать больше, как бы невольно, но с удовольствием, унизят того, кто слабее - а иначе, как почувствовать, что ты сильнее, успешнее, богаче, умнее, справедливее, воспитаннее, образованнее… "Как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утончённой, образованной светскости, и, боже! Даже в том человеке, которого свет признаёт благородным и честным…" (III; 138).
Просвета нет. Даже автор-повествователь - тот же самый "маленький человек", всё время прячущийся за обтекаемыми фразами ("не то чтобы…, но и не…"), боящийся точных имён и названий (так и начинает повесть: "В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте"), всячески избегающий проявлять своё "я", даже как бы стыдится этого. Может быть, всё его "я", как и у Акакия Башмачкина, заключено в буковках, по которым читатель скользит взглядом, озадаченный, как правило, только образом главного героя - самого знаменитого, самого известного "маленького человека" всей мировой литературы.
Выше сказанное должно проявиться и в портрете, так как портрет - отражение внутренней сущности героев и в то же время способ проявления авторской позиции. "Итак, в одном департаменте служил один чиновник; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щёк и цветом лица что называется геморроидальным…" (III; 135). Это портрет невзрачного, ничем не примечательного человечка. И ничего другого из него выудить бы не удалось, если бы не слова: "он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове" (III; 137).
Получается, что портрет, как и имя, - это судьба. В знаменитых, часто цитируемых строках с выбором имени, промелькнуло столько "судеб" Башмачкина : Моккий, Соссий, Хоздазт, Трефилий, Варахасий, но это всё чужие, чуждые имена и судьбы, поэтому Акакию Акакиевичу "никак нельзя было дать другого имени": "Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий" (III; 136).
Акакий - незлобивый. И вот портрет-судьба "незлобивого" маленького человека: "Он не думал вовсе о своём платье: вицмундир у него был не зелёный, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нём был узенький, низенький, так что шея его несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор" (III; 139).
Этот жалкий внешний вид принадлежит "благородию" титулярному советнику, которому ещё шаг вверх по табели - и в потомственные дворяне, в чин коллежского асессора. Но в том то и беда, что сделать этот шаг было неимоверно сложно. "… Дворянство остерегалось чрезмерно пополняться за счёт незнатных. Большинство титулярных советников навеки оставались в этом чине, не рассчитывая на большее; их называли "вечными титулярными советниками", а насмешливо - титулярами или титуляшками" (Ю.А. Федосюк; 97).
Портрет Башмачкина вырисовывается через описания старой и новой шинели. Вся его сущность сначала умещалась в поношенных, заботливо заштопанных тряпочках, которые поливали из окон настоящими помоями, тогда как хозяина коллеги поливали - словесными. Потом человеческое естество Акакия Акакиевича задрапировали в дорогое сукно, которое жило уже само по себе, подчиняя щупленькое тельце и душу-буковку своей вещной силе. Как, ещё до получения генеральского чина, преображается перед зеркалом "значительное лицо", так и с Акакием Башмачкиным до появления новой шинели начали происходить перемены: "С лица и поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность - словом, всё колеблющиеся и неопределённые черты. Огонь порой показывался в глазах его…" (149).
В знаменательный день Петрович явился с шинелью: "Он вынул шинель из носового платка, в котором её принес; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления" (III; 150). Литота Гоголя "шинель в носовом платке" едва успевает озадачить, как тут же вполне реалистическая деталь - "только что от прачки" - разрешает всякое недоумение: раз от прачки и готово к употреблению, то почему бы и шинель не завернуть. Но сама деталь - шинель в носовом платке - ещё раз указывает на малость главного героя: сорокарублёвая шинель его, с воротником из кошки, умещается в носовой платок. Даже если он и большой у Петровича, то всё равно предназначение этой тряпочки существенно умаляет значение вещи в него завёрнутой.
Затем Петрович "драпирует" в шинель Акакия Акакиевича "несколько нараспашку" и отпускает его на улицу, в департамент, в новую жизнь. Так начинается внутреннее перевоплощение героя, потеря самого себя, своего пути, своей судьбы, назначенной именем отца - Акакий: маленький, незлобивый человек.
В "Шинели" есть ещё один герой, кто утратил своё имя и живёт под именем отца - Петрович. "Сначала он назывался просто Григорием (бодрствующий (греч.) - Л.Д.) и был крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем (Пётр - камень (греч.) - Л.Д.) он начал называться с тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам… по всем церковным, где только стоял в календаре крестик" (III; 142). Смена судьбы, отказ от своего пути, предназначенном рождением (крепостной), повлекло за собой и утрату имени. После потери своего пути, Петрович пьёт, кощунствуя: крестик для него становится знаком, что можно погрешить, напиться.
Портрет Петровича вписан в интерьер. Прежде, чем увидеть портного, Акакий "взбирается по лестнице", "черной лестнице петербургского дома". "Дверь была отворена, потому что хозяйка <…> напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов". И в этом дыму Акакий Акакиевич "…увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтём, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шёлку и ниток, на коленях была какая-то ветошь. Он уже три минуты продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на саму нитку…" (III; 142-143).
Что-то страшно мистическое проглядывает в образе Петровича. Кухня в чаду, как преисподняя. Портной сидит на столе в дыму. Толстый уродливый ноготь, почти как копыто, да ещё уподобляется черепу, а не панцирю черепахи. Сравнение с турецким пашой для русского равносильно сравнению с нечистью. Петрович - чёрт. Моток ниток у него на шее молчаливо угрожает замотать, запутать… Петрович замотал, запутал, соблазнил Акакия Акакиевича, сбил его с пути.
Повседневный жест портного Петровича - "продевал нитку в иглиное ухо" - рифмуется с апокалипсическим заветом: "Тяжело богатым войти в Царство Божье - верблюду легче пройти через ушко иглы, чем богатому в Божье царство войти" (????). Интересно, что игла в руках Петровича ожила. "Илиное ухо". Во-первых, притяжательные прилагательные могут образовываться только от одушевлённых существительных, во-вторых, ухо как слуховой аппарат может принадлежать только живому существу. Вернёмся к имени: Петрович именем связан с Пётром I, которого русский народ долго ассоциировал с чёртом за то, что сбил с пути Россию, построил "чёртов" город на болоте, одел народ в заморские платья (шинель - не русская одежда)… Портрет и имя Петровича связаны.
Нельзя в этой связи не вспомнить и ещё один персонаж - "одно значительное лицо". Он тоже захотел иной судьбы и тоже сбился с пути: "Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть" (III; 159). Имени у него нет совсем, даже отцовского не осталось. А ведь связь с отцом - это связь с родом, предназначением, продолжением дела… Всё утратилось. Портрета, описания внешнего облика, тоже нет. Это тем более удивительно, что в небольшой повести как минимум три страницы посвящены описанию жизни "значительного лица". А всё-таки без портрета человека как бы нет.
Итак, имя и портрет у Гоголя - это судьба, это дано свыше и потому надо принять и смиренно выполнять своё предназначение. Попытки свернуть с пути ведут к потере человеческой сущности, ко греху (вспомним Акакия Акакиевича в первый же вечер в новой шинели: "после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постеле, пока не потемнело" (III; 152), потом у окошка магазина загляделся на обнажённую ножку красивой дамы на картине…).
Подобные философские мысли о предназначении человека Гоголь прямо, не прячась за художественными образами, изложил в "Выбранных местах из переписки с друзьями" (1846): "Поверьте, что бог недаром повелел каждому быть на том месте, на котором он теперь стоит" (VI; 211). В портретах героев повести "Шинель" эта философская мысль явно прослеживается.
ЛИТЕРАТУРА
1. Аникин А.А. Тема маленького человека в русской классике // http://www.portal-slovo.ru/rus/philology/258/421/7618/
2. Норштейн "Снег на траве". М.: ВГИК, 2005.
3. Федосюк Ю.А. Что непонятно у классиков или Энциклопедия русского быта ХIХ века. М.: "Флинта", "Наука", 2006.
© Copyright Л.Н. Дмитриевская, 2007.
Любое копирование, перепечатка, коммерческое использование материалов без письменного разрешения автора является нарушением законодательства Российской Федерации.