Н.А. Дворяшина

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА СПАСИТЕЛЬНОЙ СИЛЕ ДЕТСТВА

В мировой культуре долгое время существовало устойчивое представление о том, что ребенок, «дитя человеческое» есть существо несовершенное, ущербное, стоящее ниже человека взрослого по своему развитию и способностям. Он виделся той мягкой и влажной глиной, которую надо «поспешить <…> обработать на гончарном круге» (8; 152). Главным в отношении к нему, считал, например, И. Кант, должно быть обучение и формирование правил поведения, дисциплины, заключающейся в повиновении (7; 219-220). Дитя воспринималось как объект воздействия, существо слабое, нуждающееся в деятельном руководстве со стороны взрослых. И «только романтизм, — по справедливому замечанию М. Эпштейна и Е. Юкиной, — почувствовал детство не как служебно-подготовительную фазу возрастного развития, но как драгоценный мир в себе, глубина и прелесть которого притягивает взрослых людей» (19; 242). Этот взгляд получил свое творческое развитие в последующие эпохи. В ХIХ веке Л. Толстой и Ф. Достоевский, в первую очередь, встали на путь утверждения детства как мира во многом более значительного, чем взрослый. «Ложному идеалу взрослого совершенства» Л. Толстой противопоставил детский возраст как «первообраз гармонии». «Мы видим свой идеал впереди, когда он стоит сзади нас», — утверждал писатель. Желая обратить внимание читателей на свое понимание детства, он повторил эту мысль, выделив уже курсивом ранее сказанное: «Идеал наш сзади, а не впереди» (16; 31). Солидарным с Толстым в таком видении детства был и Ф.М. Достоевский, убежденно заявлявший: «…Мы не должны превозноситься над детьми, мы их хуже» (5; 68). Отмеченные взгляды великих русских писателей нашли свое мощное и многогранное воплощение в литературе серебряного века, где в первую очередь чрезвычайно актуализировалась и зазвучала с новой силой идея спасительной роли детства в человеческой жизни. В ее художественном воплощении обозначились самые разные аспекты. Рассмотрим некоторые из них.
Как созвучное собственному взгляду на детей и детство процитировал в своей итоговой книге «Путь жизни» Лев Толстой следующее суждение швейцарского писателя и философа А.Ф. Амиеля: «Благословенно детство, которое среди жестокости земли даст хоть немного неба…» (17; 104). Что важно в этом суждении? Небо в народном сознании всегда воспринималось как символ чистоты, святости, царства Божия. Как с неба на землю нисходят свет и жизнь, так и дитя, предстающее частью Божьего мира, несет в себе свет, врачующий души. Такое понимание детства, например, художественно развернул в целом ряде своих произведений один из прихотливых русских писателей, «глубоких мыслителей» (И. Ильин) А.М. Ремизов, который в трогательной детской естественности, чистоте и открытости увидел явление божественной благодати. Недаром циклы своих рассказов, большинство из которых посвящено детям, он озаглавил «Свет немерцающий», «Свет незаходимый» – «метафорическими именами Иисуса Христа в церковном богослужении» (9; 581).
«Звезды» — так назвал Ремизов рассказ, героем которого стал мальчик, увиденный рассказчиком в вагоне трамвая. Основу произведения и составили его наблюдения и впечатления. Ничего не происходит в нем, автору важны не события, а чувства, пережитые рассказчиком. Еще при жизни писателя литературная критика обратила внимание на значимость лирического начала в ремизовской прозе. Так, Иван Ильин отметил в его произведениях «страницы такого глубокого, детски-чистого, мученического лиризма, что подчас у читателя закипает сердце в незримых слезах» (6; 640). Эта особенность отличает и рассказ «Звезды». Начав повествование с размышлений о взглядах, «от которых и в самой густой темноте светлеет» (10; 136), писатель переходит к рассказу о мальчике, едущем в вагоне трамвая с нянькой из больницы домой. Все трогает рассказчика в этом болезненном ребенке: и «страшно бледное личико», и тоненькая шейка, и поднятая рука в черной варежке «с одним большим пальчиком», и торопливые его слова о пережитом в больнице, и детский смех. Но более всего захватили душу и сердце рассказчика детские глаза, «большие такие, ну, звезды» (10; 136). Радость и сияние самой жизни, бьющей «из глуби» детской души, увидел рассказчик в этих глазах-звездах. Не только увидел, но и ощутил, как свет этой радостной жизни проник ему «прямо в душу». Переживание ребенком какого-то незамутненного, бьющего через край счастья жизни, звездное сияние детской души одарило и рассказчика минутами счастья, осветило и заставило благословить «тревожную, жуткую и неверную и, как смерть, неизвестную жизнь» (10; 137). Слово, вынесенное в заглавие и неоднократно повторенное в тексте, обретает многозначительный смысл поэтической метафоры, отразившей в себе не только впечатление от больших детских глаз, но и общее ощущение детского мирочувствования и исходящей от дитя божественно-звездной благодати. В нем запечатлелся главный смысл произведения: благословенна жизнь, несмотря на ее кошмары и уродства, если есть в ней сияние детской души и радостный детский смех. Ремизов поэтизирует преображающую человека силу непосредственной правды живого и мощного детского жизнечувствования.
Эмоции ремизовского героя-рассказчика созвучны поэтическим откровениям и Ф. Сологуба, отметившего среди самых драгоценных и радостных мгновений своей жизни “невинные, милые детские лица <…> и звезды, недоступные, ясные звезды!” (12; 293). У Сологуба в одном ряду «маленьких кусочков счастья» как близкие и родственные находятся те же образы, что и у Ремизова в «Звездах». Как и А. Ремизов, Ф. Сологуб хорошо понимал властную, перерождающую силу особого детского восприятия жизни, да и сказал об этом раньше. В рассказе «Обруч» (1904 г.) писатель показал, как даже наивная и, на «взрослый», трезвый взгляд, бессмысленная попытка героя «примерить» на себя бытие чужого детства способна принести умиротворение отчаявшемуся, утратившему ощущение красоты жизни человеку. «Острое ощущение новизны» жизни ребенком, воспринимающим «каждое явление… в своей первобытной полноте и громадности», его способность самозабвенно откликаться на радости, даруемые миром, отметил в своей статье «Откровения детских игр» М. Волошин (3; 493). Оценивая детство, М. Волошин мыслил теми же образами, что и его современники Ф. Сологуб и А. Ремизов, сказав о «сиянии звезд и млечных путей, которыми освещена душа ребенка». При этом, однако, он с сожалением заметил, что чаще всего «сознательное Я взрослого человека» не видит этого сияния. А именно в детстве, «детских играх, — заключает свою статью Волошин, — подобает искать вдохновения и задач всей нашей жизни» (3; 504).
Литература серебряного века чаще всего обнаруживала в детстве его необыкновенность, видела в нем нечто, выходящее за рамки обычного. Так Ф. Сологуб устами своего лирического героя провозглашал как бесспорную истину убеждение в божественной сущности феномена детства:

Я верю в творящего Бога,
В святые заветы небес,
Я верю, что явлено много
Безумному мир чудес.

И первое чудо на свете,
Великий источник утех –
Блаженно-невинные дети,
Их сладкий и радостный смех (13; 255).

Для Ф. Сологуба среди всех чудес мира дети — первое и главное чудо. А. Ремизов один из своих «детских» рассказов тоже назвал словом: «Чудо». Это повествование о чудесном преображении уродливого и страшного в человеческое. Среди ехавших в трамвае людей рассказчик не увидел ни одного человеческого лица, вместо них — обличья «насекомых каких-то лиц» (10; 132). Появление в трамвае мастерового с двумя детьми — девочкой и мальчиком — не вдруг, но открыло в ехавших людское: «Это были совсем другие лица, и ничего-то не осталось ни тараканьего, ни блошиного», — с каким-то изумлением замечает рассказчик (10; 133). И главной причиной происшедших с людьми изменений, конечно же, явилась не отцовская просьба о помощи, а какое-то исходящее от детей свечение, заставившее пассажиров сначала молча опустить глаза — таким пронзительным было оно, — а затем и посочувствовать малым сим. Не случайно Ремизов трижды отметит такую деталь в изображении детей, как «светлые глаза девочки», в последнем случае внеся в описание и дополнительный оттенок: «глаза так и светили, такие светлые» (курсив мой — Н.Д.) (10; 133). Рассказ «Чудо» может восприниматься как своеобразная художественная иллюстрация к суждению Ф.М. Достоевского, считавшего, что дети, «делают нас лучшими уже одним только нашим соприкосновением с ними. Они очеловечивают нашу душу одним только своим появлением между нами» (5; 69). На глазах рассказчика «тараканы», «блохи, мухи, мокрицы», «паучихи» под обезоруживающим детским взглядом вернули себе утраченный человеческий облик, открыли в себе то лучшее, что было у каждого, но что никак не осознавалось ими и не замечалось другими. По убеждению автора рассказа, сила детства — сила преображающая, пробуждающая заглохшую людскую совесть, вызывающая добрые чувства в самых огрубелых, душевно зачерствевших сердцах. Этот мотив весьма рельефно представлен в рассказе Л. Андреева «Гостинец» и в ряде других произведений Серебряного века.
В ребенке мастера слова рубежа ХIХ–ХХ веков почувствовали и запечатлели энергию, способную пресечь зло, остановить его разрушительную мощь. Так, в рассказе К.Бальмонта «Дети» маленькие «причудники» предотвращают ссору, разлад между родителями, заставляя всех забыть мелочные амбиции, состязание самолюбий, разрушают липкую паутину недоверия, охватившую присутствующих на празднике в честь Рождества Христова, изгоняют злые и чёрные мысли. «Если бывают в мире чудеса, — замечает автор, — в этот святочный вечер случилось по прихоти детей маленькое и даже большое чудо. И отец и мать были светлые и счастливые. И гости и гостьи были такие, что лица их нравились детям. А дети шумели, кричали и веселились, точно целый выводок перволётных птиц.… И стало в комнате, точно в церкви» (1; 166). Сравнение, использованное Бальмонтом, не случайно, ибо в переводе с греческого «церковь» означает буквально «Божий дом». В православном вероучении церковь — храм Божий, святое место, несущее людям благодать и тем самым спасающее их. Об облагораживающем, более того, спасительном воздействии ребенка на душу взрослого человека неоднократно писал и Ф. Сологуб. Героев своих рассказов «Путь в Эммаус», «Красногубая гостья», «Белая мама» и других (сюжеты их, как правило, связаны с основными христианскими праздниками — Рождеством Христовым и Пасхой) Сологуб проводит через искушение сомнением в Боге, через утрату веры в смысл жизни, душевное одиночество, холод сердца, забывшего о любви, когда, казалось бы, побеждает дьявольское начало, но финалы сологубовских произведений выдержаны в «святочном» духе: герои возвращаются к «многокрасочной прелести жизни», ее радостям, дару любви к миру и его Творцу. И это возвращение совершается во многом благодаря ребенку. Христос и дети в рассказах Сологуба даруют душам измученных усталых людей «ликующую радость», счастье, их омраченный путь завершается обретением главных жизненных ценностей: любви, семьи, веры. Для Сологуба безусловной истиной было понимание того, что «соприкосновение с ребенком заставляет звучать тот нравственный камертон, по которому человек, даже оказавшийся на грани катастрофы, может настроить внутренний мир на представления высшие, подлинно гуманные» (11; 232).
Обращенность к православному календарю, его главным праздникам и их обязательной составляющей — образу ребенка — характерная особенность произведений и других писателей Серебряного века, которым важно показать, как искренняя и чистая вера ребенка возвращает взрослого человека к забытым заповедям Христовым. Герой рассказа Л. Денисова «В Четверг» Андрей Иванович Молостов особенно остро в дни Страстной недели чувствует скопившиеся в его душе тоску, раздражение, отчужденность в отношениях с женой и даже ненависть к ней, всегда бывшей для него «честным спутником честной жизни» (4; 49). Переживаемое ощущение «бессмысленности всего» приводит его к горькому разочарованию: «…и любви никакой нет и быть не может» (4; 51). Толчком, определившим путь героя к освобождению от охвативших его злобных чувств стали услышанный им разговор шестилетнего Воли, усыновленного Молостовыми, с нянькой о приобщении к Святым Тайнам, дарующим радость человеку. Писатель связывает переживания своего героя с большим православным праздником — Великим Четвергом — днем Великой седмицы, в который церковь вспоминает тайную вечерю и ее самый важный момент: «установление Христом таинств евхаристии и причащения как благодатного средства единения верующих со Христом — причащения Его Тела и Крови…» (18; 359). Значимость событий именно этого временного отрезка подчеркнута и словами эпиграфа, взятого из Евангелия от Иоанна: «… говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе и жизни» (Иоан. VI. 53). Как известно по библейской истории, причастив учеников Своей Плоти и Своей Крови, Христос повелел им всегда совершать это таинство в Его воспоминание. Героем рассказа Л. Денисова забыты Христовы заповеди, как забыт Он Сам. Осознание этого приходит к Андрею Ивановичу, когда он оказывается на соборной площади, а затем и в самом соборе, куда на службу ушел с нянькой его маленький сын. Кажется, ноги сами принесли его сюда. Представления автора об определяющей роли дитя в динамике душевных переживаний героя выдержаны в духе исканий литературы рубежа ХIХ-ХХ веков. Мысли о ребенке, звучание в ушах Молостова детского вопроса «Это всем надо? Все «творят»?», увиденный в храме молоденький солдат с голубыми глазами, похожими на глаза приемного сына (в восприятии Молостова — тоже «малый») — приводят героя Л. Денисова к пониманию того, что «и ему нужно «воспоминание», чтобы быть живу». Долгие годы герой и не думал о необходимости «творить воспоминание», как не думал о Господе, оказавшемся за пределами его души, раздражался праздничными днями, забиравшими, как казалось ему, время, необходимое для чего-то «важнейшего». Теперь он чувствует всю бесплодность и пустоту дел своих, видит их незначительность, по сравнению с главным. Откуда-то «из самой дали» «детских воспоминаний» (это замечание у писателя также не случайно) услышал Молостов на свой, словно вырвавшийся из груди стон: «Господи! Господи!», — ответ: «Что Вы зовете Меня Господи! Господи! и не делаете того, что я говорю!» (4; 53). Герой осознает бессмысленность жизни вне веры: «Мокрый, жалкий, грязный, — пишет о нем автор рассказа, — стоял Андрей Иванович, — посередине темной площади один — и плакал» (4; 53). Дождь, под которым стоял и плакал этот уже немолодой человек, воспринимается как «великий дождь милосердия Божия, омывающий от всяких скверн» (5; 3). Слезы героя — слезы покаяния, освобождение души, если еще и не вернувшейся к Божественному свету, то, по крайней мере, потянувшейся к святым, живым огонькам, которые несли домой старые и малые с великого повечерия. В этом устремлении к свету веры героя первостепенна роль непосредственного чувства Бога, живого ощущения Его, исходящих от «малых сих».
Видение в ребенке здорового и чистого начала, молодого «задора», внутренней решимости приводило художников серебряного века к мысли о том, что детство — та единственная сила, с которой Россия может связать свои надежды на будущее. Этими чувствами и настроениями проникнуты, например, такие сборники рассказов Ф. Сологуба как «Ярый год» (1916) и «Сочтенные дни» (1921). Действия и поступки героев этих книг — детей и взрослых — связаны с трагическими событиями первой мировой войны и надвигающейся революции. Идет мировая война, сражаются и гибнут на фронте близкие и родные люди. А в тылу опорой семьи, регулятором ее жизни становятся дети. Вполне обыкновенные русские мальчики берут на себя решение самых сложных вопросов и в жизни отдельной семьи, и в судьбе целого государства. Они едва ли не в прямом смысле слова преподносят старшим уроки, содержание которых несет в себе свет истины и подлинной правды. Ребенок предстает защитником таких великих ценностей, как родной дом, Родина. Так, герой рассказа «Сочтенные дни» профессор Кратный, душой которого овладели уныние и безволие, после известия о «поражении русского войска», готов смириться с мыслью о том, что «и России не будет...», что, «может быть, на этих берегах будет звучать немецкая речь», «а наш великий, славный, могучий, прямой, ясный и яркий язык» будут изучать так, «как изучают теперь языки латинский и греческий». Эти пространные рассуждения ученого вызывают недоумение и удивление у «вступающих в жизнь» героев рассказа: «Папочка! Что ты говоришь! — горестно воскликнула Верочка», — дочь Кратного (14; 477).
Но постепенно профессор, думавший о детях чаще всего с досадой и раздражением, находивший в «смелости и уверенности» детей только проявление посредственности, заурядности, даже бездарности, — сначала с изумлением, а потом с какой-то внезапно охватившей веселостью открывает в «обыкновенности» своих детей живительную, созидательную силу, видит в них «господ и повелителей жизни» (14; 476) (здесь и далее курсив мой – Н.Д.). Он приходит к осознанию того, что «эти совсем обыкновенные мальчишки, когда подрастут, смогут всякое дело сделать, как простое и обыкновенное. Умрет, может быть, романтизм громких подвигов, поблекнут торжественные лозунги, но зато будет строиться совсем иная, не наша, простая, прочная, по-своему счастливая жизнь...» (14; 480). Осуждая свое «слабое» и «нервное» поколение, живет «одной только надеждой, что дети будут иными» — «сильными, смелыми» (14; 389) — героиня рассказа «Тихий зной». Воспитывая «в... детях волю к господству над жизнью», она мечтает о том, что «если они и другие дети, теперь растущие, станут такими... тогда никакой враг не будет страшен нашей родине» (14; 394). Недаром, герой другого рассказа — «Свет вечерний», — переживая, как и все русские люди, горькие и трудные времена, оценивая свое сегодняшнее состояние как состояние человека, идущего «мглистым путем», глядя на светлую улыбку сына, думал: «Когда мы все отойдем, наши дети спасут Россию» (14; 400). Да и в детском сознании, «в биении» их «мужественных сердец» живет непоколебимая уверенность в этом. Словно осиянные Божественным светом, размышляя о «недостроенной храмине русского бытия», юные герои Ф. Сологуба в начале ХХ века убежденно говорят: «Нами Россия будет сильна и непобедима» (14; 420).
В поисках ответа на мучивший его вопрос: «Кто стране многострадальной утешенье принесет?», Сологуб пришел к выводу: спасение в детях. Маленькие герои в изображении писателя готовы взять на себя ответственность за судьбу Родины. Таким увидел молодое поколение соотечественников художник-гуманист и поверил ему, отдал ему свои сокровенные надежды и чаяния. В авторском обращении к читателям, которым открывается сборник «Сочтенные дни», Сологуб писал: «Нам надо жить надеждами, и только тогда мы поймем тайну самосожжения зла. Тот, кто бесстрашно наступит на голову змеи, живущей в огне, победит ее, спасется сам и спасет других» (15; 1).
Таким образом, очевидно, что, развивая идею о спасительной силе детства, художники Серебряного века увидели и представили ее во всей многогранности и полноте: дитя изменяет и преображает людское обличье, очеловечивает душу, пробуждает совесть, открывает то лучшее, что есть в людях. Ребенок не дает «прорасти», возобладать злу, возвращает к высшим ценностям бытия, восстанавливает сердечную теплоту христианской любви и веры. В общности позиций художников Серебряного века в оценке детства видится глубокое понимание его как высшей жизненной ценности, главного нравственного ориентира, точки опоры в судьбе отдельного человека и целого народа.


Литература

1. Бальмонт К.Д. Где мой дом: Стихотворная, художественная проза, статьи, очерки, письма / Сост., автор предисл. и коммент. В.Крейд. — М., 1992.
2. Бидерман Г. Энциклопедия символов. — М., 1996.
3. Волошин М.А. Лики творчества. — Л., 1988.
4. Денисов Л. В четверг // Новый путь. — 1903. — № 12.
5. Из высказывания Св. Ефрема Сирина. Цит. по: Великие мысли, кратко реченные. Более 4000 изречений святых отцов и учителей церкви. – СПб., 2003. – С. 456.
6. Достоевский Ф.М. Полн.собр.соч.: В 30 т. – Л., 1972. – 1989. – Т. 22.
7. Ильин И. О тьме и просветлении // Ремизов А., Зайцев Б. Проза. – М., 1997.
8. Кант И. Лекции по этике. – М., 2000.
9. Монтень М. Опыты. – М., 1981.
10. Обатнина Е. “Магический реализм” Алексея Ремизова // Ремизов А.М. Собр.соч. – М., 2000. – Т. 3.
11. Ремизов А.М. Собр.соч. – М., 2000. – Т. 3.
12. Розенблюм Л.М. Творческие дневники Достоевского. – М., 1981.
13. Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1978.
14. Сологуб Ф. Стихотворения. – Томск, 1995.
15. Сологуб Ф. Собр. соч. – М., 2004. – Т. 8.
16. Сологуб Ф. Сочтенные дни. Ревель, 1921.
17. Толстой  Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. – М., 1983. – Т. 15.
18. Толстой  Л.Н. Путь жизни. – М., 1993.
19. Христианство: Энциклопедический словарь. – М., 1993. – Т. 1.
20. Эпштейн М., Юкина Е. Образы детства // Новый мир. – 1979. – №12.

© Copyright Н.А. Дворяшина.
Копирование текстов без разрешения автора является грубым нарушением федерального закона об охране авторских и смежных прав.