М.С.Гладилин

государственный историко-литературный

музей-заповедник А.С.Пушкина

“Захарово-Вяземы”

САМОРАЗОБЛАЧЕНИЕ В РАССКАЗЕ ГРАФА

В ПОВЕСТИ А.С.ПУШКИНА “ВЫСТРЕЛ”

Слушая рассказ графа о встрече с Сильвио, о “выстреле”, можно заметить в его объяснениях некоторые противоречия или несоответствия. И одно из главных: граф говорит, что он “запер двери, не велел никому входить”, но через какое-то время, когда он выстрелил, а Сильвио стал прицеливаться, то “вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею”. Слово “запереть” должно означать “закрыть” на ключ, или на засов. Таково значение этого слова в тексте повести “Дубровский”: “Владимир с отвращением прошел мимо их в переднюю – двери были заперты. Не нашед ключа, Владимир возвратился в залу”. Аналогично и в повести “Пиковая дама”: Германн проверяет, как графиня могла пройти в дом, и “дверь в сени была заперта”. Отметим, что в обоих случаях запертые двери имеют определенное значение для развития сюжета и для характеристики персонажей, как и в нашей повести. Но если граф все же запер двери, то графиня смогла вбежать в кабинет, только открыв двери другим ключом. Объяснив, таким образом, это противоречие внимательней отнесемся к словам графа и к тому, как описывает события сам автор.

Рассказу графа предшествует общий разговор в кабинете. Композиционно он позволяет Пушкину сообщить некоторые сведения, как о кабинете, так и о хозяевах. “Лакей ввел меня в графский кабинет, а сам пошел обо мне доложить” - начинает рассказчик повествование. Но перед этим мы узнаем, что “богатое поместье” принадлежало “графине Б***”, следовательно не графу. Несколько странно, почему он, “богатой и знатной фамилии”, проводит медовый месяц в поместье жены, а не у себя в доме? Может, за шесть лет службы он успел растерять свое состояние. И чей тогда кабинет: хозяйки, молодой красавицы, или граф заблаговременно устроил его для себя? “Обширный кабинет был убран со всевозможной роскошью; - продолжает рассказчик – около стен стояли шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст; над мраморным камином было широкое зеркало…”. По всему, его устроил для себя граф. Обратим внимание на “широкое зеркало” над камином. “Я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции выхода министра. Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою”. Следуя своей внешности, своей знатности, своему честолюбию граф убрал свой обширный кабинет наподобие приемной у министра. Вскоре гость увидел в кабинете простреленную картину и ответил графу, что он стреляет “изрядно”, что “в тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется из знакомых пистолетов”. “Право? – сказала графиня, с видом большой внимательности, - а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах”. Графиня спрашивает мужа так, будто совсем не знает, какой он стрелок. Но простреленная картина как раз напоминает о выстреле графа пятилетней давности, очевидцем которого она была. Но она все равно спрашивает, чтобы поддержать их разговор. “Когда-нибудь, - отвечал граф, - мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета”. Пушкин сообщает, что на момент встречи с Сильвио граф действительно был не плохим стрелком, но он все же промахнулся с двенадцати шагов, вероятно, как подсказывает рассказчик, стреляя из чужого пистолета. Заметим, что супруги притворно и привычно, вполне невинно разыгрывают перед гостем этот светский разговор. Отметим и то, как и когда появляется графиня в кабинете мужа: “я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня”. Только гость освоился, как “вдруг вошла графиня”. Укажем еще на несколько деталей: графиня спрашивает гостя, как бы сомневаясь, произнося не очень употребительное для женщины слово “право”. Это же слово называет граф, описывая состояние Сильвио: “в эту минуту он был, право, ужасен”. Думается, что графиня переняла такое выражение от мужа. Мы еще можем обнаружить у Пушкина несколько примет, указывающих на сложившиеся отношения между супругами, на подчиненную роль жены перед мужем. Начиная свой рассказ, граф пододвинул гостю кресло, предлагая сесть, но не сделал этого для жены. Вначале граф и гость “сидели”, потом гость встал, потом ему предложили сесть, а вот графиня, вошедшая в кабинет, так и осталась стоять. За все время своего рассказа, когда граф и гость сидели, стоящая рядом жена ни разу его не прервала и не сказала ни слова. Граф говорил от своего имени, от первого лица, и звучит несколько самолюбиво и не учтиво в присутствии жены начало его речи: “Пять лет тому назад я женился - Первый месяц, “медовый месяц”, провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний”. Граф говорит о себе, не очень считаясь с присутствием жены. Услышав имя Сильвио, граф “вскричал, вскочив со своего места”. Вид его стал “чрезвычайно расстроенным”, и, должно быть, он хочет как-то объясниться и чем-то оправдаться, начиная рассказывать о происшедшем. И хотя графиня очень не желает, чтобы он это делал: “ради бога, не рассказывай; мне страшно будет слушать”, но он не “услышал” ее. Из всего этого сделаем заключение, которое поможет и наведет нас на определенный вывод: граф в семейной жизни сохранил привычку первенствовать, не очень прислушивается к желаниям своей жены, поставив ее в определенную зависимость от себя.

“Однажды вечером, - говорит граф – ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой, я поехал вперед”. Все же возникают сомнения: вечером, летом, когда уже темнеет, граф оставляет молодую жену одну добираться в дом. “Я вошел в эту комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина”. Еще один сомнительный факт: в темноте вряд ли можно разглядеть, что человек запылен. Запыленного Сильвио граф должен был видеть в светлое время дня. Да и Сильвио не удобно было приезжать в усадьбу поздним вечером. Обратим внимание, что граф точно указывает: “он стоял здесь у камина”. Оба разговаривающих сидели в креслах, и видно, что кресла стояли тоже где-то “здесь у камина”, над которым располагалось “широкое зеркало”. “Пистолет у него торчал из бокового кармана” - продолжал граф. Опять странная деталь: держать заряженный пистолет в кармане, и как же могли впустить в дом человека и оставить его в кабинете, не пожелавшего “объявить своего имени”, запыленного, с бородой и с пистолетом в кармане, очень напоминающего разбойника. “Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась”. Граф встал “там в углу” и, значит, где-то в стороне от камина и, может быть, ближе к двери. Он почему-то предупредил Сильвио, что жена может возвратиться. “Он медлил – он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить”. Если происшедшее событие состоялось вечером, и Сильвио медлил (хотя “медлить” выгодно было графу, т.к. “жена может возвратиться”) и просил подать огня, то он же мог просить запереть двери, чтобы никто не мог помешать. И граф, вероятнее всего, вынужденно закрывает их, не желая того, о чем он, конечно, умолчал. “Он вынул пистолет и прицелился… Я считал секунды… я думал о ней… Ужасная прошла минута”. Единственная надежда графа – появление жены, - “я думал о ней”. Именно так надо понимать их значение, и жена вскоре действительно оказалась в кабинете и помогла мужу. Но произошло ли это случайно, само собой, как хочет представить это граф, или это было подстроено, и существовал сговор между супругами? “Он вынул пистолет и прицелился… - и далее у Пушкина идет пауза - Я считал секунды…” - вновь пауза: т.е. граф после того, как Сильвио прицелился, ждет появления супруги: “я думал о ней…”, но дверь неожиданно была заперта, и она не может войти. “Сильвио опустил руку. “Жалею, - сказал он, - что пистолет заряжен не черешневыми косточками… пуля тяжела. Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова, кинем жребий, кому стрелять первому”… Наконец мы зарядили еще пистолет”. Откуда взялся этот второй пистолет, Пушкин не сообщает, но если “мы зарядили еще пистолет”, значит и первый пистолет тоже “мы зарядили”. Рассказчик сообщает, что единственной роскошью для Сильвио были его пистолеты, и когда он с ним прощался, провожая в Москву на встречу с графом, то “он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками”. С этим то чемоданом и пистолетами и должен был приехать Сильвио к графу. “Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить… но – я выстрелил и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину…” - Пушкин здесь приостанавливает рассказ графа и обращает в этот момент наше внимание на супругов – “лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания). Лицо графа сильно “горело” - это краска стыда, но вызванного не тем, что он выстрелил, а тем, что он солгал: если граф, как он сказал ранее, стрелял “не худо”, то почему он промахнулся с двенадцати шагов. “Я выстрелил – продолжал граф, - и слава богу, дал промах…”. Т.е. граф все же целился в Сильвио, но промахнулся, так как стрелял не из своего, не из знакомого ему пистолета, а из пистолета Сильвио. Краска стыда на лице графа и графини (“была бледнее своего платка”) вызваны и той ложью, теми обстоятельствами, которые случились далее. “Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились” - Вспомним еще раз, как было ранее: “Он вынул пистолет и прицелился… Я считал секунды…я думал о ней…” - но в этот, первый раз, когда Сильвио стал прицеливаться, графиня не смогла войти, но теперь, когда вновь Сильвио прицелился: “Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею”. Теперь она смогла взять другой ключ и вбежать в комнату, именно тогда, когда Сильвио вновь стал прицеливаться. Подозрительное свойство появляться “вдруг”, и у Пушкина оно не случайное. При разговоре гостя с графом “вдруг вошла графиня”, и теперь: “Вдруг двери отворились, Маша вбегает…”. Как же она могла вдруг и вовремя вбежать в кабинет. Укажем еще раз, что в кабинете над камином было “широкое зеркало”, и Сильвио стоял “где-то здесь”, т.е. недалеко от камина и зеркала. А двери, как не раз было сообщено, раскрывались, т.е. состояли из двух половинок. В такие двери, чуть приоткрыв, можно было наблюдать незаметно и видеть в отраженном зеркале, кто находится в кабинете. Так устроил свой кабинет граф, ожидая Сильвио, и таким способом следила графиня, что делается в кабинете. Если она “вбегает”, значит, она торопится. Если она не знает, что происходит в кабинете, и реагирует только на прозвучавший выстрел, то подбежать к кабинету, суметь открыть его, она по времени не успевает. Она очень вовремя вбегает, и что же она делает: ничего не спрашивает, ничем не удивлена, а только “с визгом кидается мне на шею”. Это действие, которое должно защитить мужа, и это выражение чувств на то, что она видит его живым. Её “визг” - от собственного нервного переживания, когда она стояла под дверью и не могла ничем помочь мужу. Значит, она знала, что происходит в комнате, и что мужу грозит “выстрел”. Не сумев войти, когда Сильвио в первый раз прицеливался, она вбежала уже после выстрела мужа, когда Сильвио снова стал прицеливаться. “Ее присутствие возвратило мне всю бодрость” - продолжает граф. До этого действие шло в нарушении сценария графа, но когда Маша, как было задумано, появилась в кабинете, то бодрость вернулась к нему. Отсюда примечательные слова произносит Сильвио при встрече с графом: “я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?”. И граф сумел подготовиться к этой встрече. Сильвио, по сообщению своего “поверенного по делам”, отправляясь к графу, говорит: “Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой”. Должно быть, Сильвио все рассчитал и желал появиться у графа в Москве “перед свадьбой”. Но события произошли в поместье графини уже в “медовый месяц”, на несколько недель позже. Видно, что у графа тоже был свой “поверенный по делам”, и он узнает о намерении Сильвио и подготавливается к встрече: уезжает в имение жены, устраивает обширный кабинет с зеркалом, куда приводят всех его гостей. Можно предположить, что Сильвио приезжает в усадьбу после женитьбы, в светлое время дня и с чемоданом, в котором пистолеты, проходит в кабинет. Граф через дверь и зеркало убеждается, что это “запыленный” Сильвио “сидит в кабинете”, и вместе с женой уезжает верхом, где рассказывает ей о Сильвио, о его “выстреле”, и просит жену ему помочь: оказаться в кабинете, когда Сильвио станет прицеливаться. Он оставляет супругу одну на прогулке, чтобы она вскоре смогла вернуться в дом. Граф входит в кабинет и видит уже “стоящего” Сильвио у камина, т.е. тот уже продолжительное время его ждет, и разыгрывает неожиданность их встречи. Они стали готовиться, заряжая пистолет; граф медлит, посылая за свечами, говоря, что может появиться жена, и тем самым предсказывая ее появление в кабинете, на что Сильвио просит запереть двери. И здесь, ожидая выстрела, граф действительно “думал о ней”, и, действительно, для него “ужасная прошла минута”. После того, когда они “зарядили еще пистолет”, Маша смогла взять ключ и открыть дверь. И в приоткрытую дверь через зеркало она должна была видеть Сильвио. Видела ли она мужа, который прицеливался и стрелял в Сильвио, и понимала ли, что происходит в кабинете - должна была видеть, и должна была понимать. И поразительно то, что она ожидала выстрела мужа, а когда очередь пришла целиться Сильвио, она вбежала в кабинет. “Милая, - сказал я ей, - разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! Поди выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища”. Кажется, что граф ведет себя благородно, не желая “закрываться” женой, а желая продолжать дуэль. “Скажите, правду ли муж говорит? – сказала она, обращаясь к грозному Сильвио”. Здесь используется столь не редкий у Пушкина перенос, переход значения слов и обращения от действующего лица к зрителю: “а правду ли граф рассказывает нам?”. Далее, на ответ Сильвио, граф говорит: “С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней!” Здесь есть многоточие, и восклицательный знак! Граф никак не ожидал, что при появлении жены Сильвио будет продолжать в него целиться. Неужели Сильвио такой изверг и хочет в подобной ситуации смерти противника? Если граф “запирал двери”, но графиня смогла вбежать в комнату, то Сильвио, как и читатель, смог их в чем-то заподозрить, и он хочет продолжить и убедиться, что будет дальше. “Маша бросилась к его ногам. Встань, Маша, стыдно! – закричал я в бешенстве; - а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?” Граф все-таки “прикрылся” своей женой, указав на будто бы “издевательство” Сильвио над ней, понуждая его положением жены и своим вопросом “не стрелять”. “Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести”. Слова Сильвио о совести указывают не столько на вину графа, что он стрелял, а на то, что граф защитился от выстрела своею женой, подготовившись к выстрелу и разыграв с ней эту сценку перед Сильвио.

Так что же привносит в осмысление пушкинской повести данное разоблачение графа. Когда-то два молодых человека, гусара, желая первенствовать в полку, из-за честолюбия, сошлись на дуэли. Обратим внимание, что граф предстал на поединке необычно: сняв мундир, в рубашке, его фуражка была наполнена черешнями. Сильвио, увидев противника, испытывая “волнение злобы” и желая успокоиться, отказывается стрелять первым и предлагает кинуть жребий. Внешний вид и невозмутимость графа все же подействовали на состояние Сильвио. Потом “он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня”. Знатный и богатый граф выплевывает косточки на расстоянии двенадцати шагов – это не бесстрашие, это продуманный ход, психологическое влияние на противника. Т.е. уже тогда граф был способен устроить сценку, чтобы не быть убитым. Шесть лет, когда Сильвио ожидал своего “выстрела” сильно его переменили: пропали прежняя спесь и удаль, он уже не так честолюбив, не интересуется внешностью, своим бытом, хотя сохранил благородную привычку быть среди общества и покровительственно его угощать. Не только месть и желание убить графа определяют теперь его цель, а необходимость достойно ответить на смелый вызов противника, не быть униженным его превосходством, его бесстрашием. “Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем”. Через шесть лет Сильвио способен признаться другому человеку о своей “злобной мысли”. И его товарищ, рассказчик, выслушав историю и признание от Сильвио, испытывает “странные, противоположные чувства”. Сильвио по-прежнему охвачен местью, но он теперь может видеть и осмысливать всю ситуацию со стороны. Быть прежним гусаром он уже не может, но и отказаться от выстрела он тоже не желает. Встреча с графом должна была разрешить “противоположности”. И Сильвио спасает, помогает преодолеть честолюбие его благородство. “Мне всё кажется, что у нас не дуэль, а убийство” - говорит Сильвио и предлагает вновь кинуть жребий (а вот действия графа похожи на убийство). “Ты, граф, дьявольски счастлив”, слышим мы слова Сильвио. Не является ли счастье графа: богатство, знатность, молодая жена (через пять лет у них нет детей), обширный кабинет с книгами, которые он не читает, обманчивым и обманным, притворным, как притворно его бесстрашие и благородство перед Сильвио, разговор супругов перед гостем. Не случайно, что Пушкин не называет имени графа, это частый смысловой прием в прозе Пушкина, отказывая графу в главном положительном свойстве человека. Сильвио по времени предстает в четырех моментах своей жизни: когда он в полку, молод, привыкший первенствовать, буянить и хвалиться пьянством. Через шесть лет в ожидании выстрела: усмиренный, размышляющий, но все еще жаждущий отмщения, при встрече с графом, когда выстрел произведен мимо соперника, и в конце жизни, когда он гибнет в Греции, в отряде этеристов “во время возмущения Александра Ипсиланти”. Сильвио в своей жизни пережил перемену, перерождение, возрастание, тогда как граф остался прежним честолюбцем и притворщиком, прибавив к своему тщеславию богатую красавицу-жену, которую в семейной жизни подчинил себе, и которой он прикрылся от “выстрела” Сильвио. Отложенный выстрел помог одному из дуэлянтов найти свое человеческое достоинство, закончить жизнь с честью, а другому еще более растерять его, унизить свою честь перед лицом смерти. “Будешь меня помнить – говорит пушкинский герой сопернику. - Предаю тебя твоей совести”.