Наталья Валерьевна Камышан
Выпускница гуманитарного факультета
Гамлет глазами Офелии
(Гамлет-разрушитель в произведениях Ахматовой и Цветаевой)
Гамлет Шекспира – характер многогранный, наполненный страстями и легко переходящий от бури к смирению и обратно, это герой, с которым случается все. На Гамлете нельзя играть, как на дудке, его действия в той или иной ситуации нельзя предсказать, вот почему многие поэты впадают в волнение, подобное тому, которое испытывает ребенок на спектакле, принимающий все за чистую монету. Гамлету подсказывают: «Бей же, Гамлет» (Д. Самойлов), «Будь осторожен» (Н. Коржавин), с ним советуются, ему сочувствуют. Говоря о Гамлете, поэты поднимают темы судьбы, времени, самоопределения, видя основной конфликт трагедии в несоответствии внешнего и внутреннего, желаемого и возможного… Лирический герой таких произведений – сам Гамлет или его друг, ведущий с ним диалог из 20 столетия.
Но все, сказанное выше, никак не относится к стихотворениям «гамлетовской темы» Анны Ахматовой и Марины Цветаевой. Если Александр Блок, Дмитрий Сухарев, Борис Слуцкий (соединяя Гамлета и Сталина в один образ по контрасту – невиновного с виновным), Арсений Тарковский, Борис Пастернак, Давид Самойлов, Александр Кушнер, Наум Коржавин сопереживают шекспировскому Гамлету, то здесь по отношению к нему начинают звучать обида и обвинение. Женщины сохраняют позицию женского взгляда, защищают женских героинь в «Гамлете», им нет дела до предназначения Гамлета, до трагедии рождения не в то время. Человек – сам хозяин своей судьбы, у него лишь одно предназначение: жить, любить, продолжать род, не причинять людям боль – так считают женщины.
Основной конфликт – конфликт жизни, воплощением которой является Офелия, и смерти, о которой постоянно размышляет Гамлет.
Взгляд Офелии на Гамлета тем более интересен, что она является как бы его сестрой по несчастью. Мотив родства Гамлета и Офелии (и в несколько меньшей степени Гамлета и Лаэрта) присутствует у многих поэтов, часто он связан с другим повторяющимся мотивом – пустоты.
Возвращаясь к Шекспиру, можно заметить, что родство жизненного пути Гамлета и Офелии позволяет говорить о том, что они являются не просто братом и сестрой, а близнецами по несчастью: оба не властны в своем выборе, оба теряют отцов, Офелия сходит с ума, видя сумасшествие Гамлета, оба умирают молодыми, не реализовав свои личные потребности, не продолжив род. Все, что делает Гамлет, неизбежно, волею судьбы повторит Офелия. Она – ведомый близнец, через нее усиливается трагедия. Гамлет невиновен и неспособен нести груз своей миссии, Офелия – вдвойне невиновна и погибает из-за отсутствия миссии.
1
Анна Ахматова
В любовных стихах Анны Ахматовой мы часто встречаем героиню, способную на раскаленную страсть и самозабвенно, как лирическая героиня Сапфо, отдающую себя этому чувству. Маленький цикл «Читая «Гамлета» в сборнике «Вечер» окружен стихами, которые по настроению абсолютно контрастны к нему. На 21-й странице читаем:
Подушка уже горяча
С обеих сторон,
Вот и вторая свеча
Гаснет и крик ворон
Становится все слышней.
Я эту ночь не спала,
Поздно думать о сне.
Нестерпимо бела
Штора на белом окне.
Здравствуй!
Вот еще одно стихотворение, стоящее в многозначительном соседстве с «шекспировскими» стихами:
И когда друг друга проклинали
В страсти, раскаленной добела
Оба мы еще не понимали,
Как земля для двух людей мала.
И что память яростная мучит.
Пытка сильных – огненный недуг…
Здесь слышится голос героини могучей индивидуальной страсти, которая не спешит растворяться в своем предмете. И вот
посреди этих раскаленных любовных страстей неожиданно находим два стишка[1], объединенных общим заголовком, и видим совсем другую героиню – навесную образом шекспировской Офелии. Ахматова удовлетворяется филологическим, пристальным чтением «Гамлета» и отстраняя на время собственную героиню, собственный сюжет о кровавой страсти, показывает нам такую Офелию, какую мы ожидаем увидеть у Шекспира. Офелия в нашей ассоциативной, литературно-театральной памяти – это образ жертвенной любви, в которой нет сжигающей себя и партнера страсти. Именно с такой мягкой, нетребовательной Офелией над раскрытым томиком Шекспира Анна Ахматова отдыхает от бурных страстей. Она пишет свой сюжет поверх сюжета Шекспира, развивая шекспировскую характеристику, а в фабульном отношении опирается на нашу память об обстоятельствах действия «Гамлета».
У кладбища направо пылил пустырь,
А за ним голубела река.
В первых же стихах предрекается гибель Офелии: вот, река в которой она утонет, кладбище, на котором в пятом акте веселый могильщик будет готовить ей место, рассуждая о том, что справедливо было бы похоронить ее на пустыре, а не в освященной земле.
Далее следует прямая цитата из Шекспира:
Ты сказал мне: "Ну что ж, иди в монастырь
Или замуж за дурака…"
В этой сцене Гамлет перебивает свою речь внезапным вопросом: «Где Ваш отец?». Комментаторы объясняют его тем, что Гамлет видит за спиной Офелии плохо спрятавшегося Полония [4, 729]. Тогда раздражение и ненависть Гамлета оправданы: свидание в присутствии шпиона – дополнительный довод в пользу его неверия всем женщинам на свете, начавшееся с поспешного брака матери. Ахматовская Офелия ни в чем не виновата перед Гамлетом: может быть, она не знает, что за ее встречей с принцем наблюдает отец, но возможно, что ее покорность и робость распространяются на все ее проявления. В любом случае для нее не важна политическая подоплека событий, единственное, что еще дорого ей в этом мире, это возможность говорить с любимым, пусть даже не наедине. Она уже знает, что ее любви не сбыться: она готова скорее к смерти, чем к жизни, скорее к жертве, чем к счастью. Более того, кажется, что жертва – это и есть ее предназначение: она даже не настаивает на том, чтобы Гамлет заметил ее, как-то откликнулся на ее чувства, она готова умереть и быть похороненной не на освященной земле, то есть быть проклятой как самоубийца. Она осознает всю тяжесть того, что собирается совершить и все-таки убеждена в том, что этот выход будет для нее правильным (пустырь пылит направо[2] от кладбища, с правильной стороны). Она не сможет жить без любви, но и не претендует на то, чтобы любовь эта была взаимной. Разговаривая с Гамлетом, она уже внутренне находится по ту сторону любви и преступления, по ту сторону жизни. Через плечо Гамлета она заглядывается на реку, где ей предстоит утонуть, на пустырь, как она думает, где ее похоронят. Она не сопротивляется своей судьбе.
Принцы только такое всегда говорят,
Но я эту запомнила речь, -
Она знает, что такое самостоятельное, эгоистичное отношение к жизни, когда один человек готов распоряжаться своей и, прежде всего, чужой судьбой, свойственно мужчинам, и особенно – принцам. В этом смысле Гамлет такой же человек и принц, как и другие, – сильный, независимый, жесткий до жестокости. Но Офелия в своем робком и, во всех смыслах, преданном сердце выделяет Гамлета из общей массы распорядителей чужих судеб. Что бы он ни говорил, она выделяет и благословляет «эту речь».
Пусть струится она сто веков подряд
Горностаевой мантией с плеч.
Она, уже покидая в мыслях этот мир, не забирает с собой несправедливую речь Гамлета, а прощает ему эту обиду и желает своему принцу вечной жизни, в которой будет власть, богатство и уверенность в своей правоте. Она не скажет Гамлету о своем намерении, пусть он «сто веков подряд» думает, что его пророчество сбылось – Офелия в монастыре или замужем за дураком.
Первое стихотворение представляет собой внутренний монолог: когда звучит речь Гамлета, словам Офелии нет места. Только во втором стихотворении она произносит одно слово:
И как будто по ошибке
Я сказала: "Ты…"
Уже исключив себя из жизни, порадовавшись за Гамлета и пожелав ему вечной жизни, Офелия отводит взгляд от реки, которую она избрала инструментом своей гибели и в порыве тихой нежности говорит Гамлету: «Ты», вкладывая в него смысл всего своего молчаливого монолога (здесь лирическая героиня Ахматовой несколько выходит за пределы образа шекспировской Офелии, так как в английском языке в 16 веке «ты» (thou) уже было устаревшим, в шекспировской трагедии употребляется только форма множественного числа you).
Гамлету кажется оговоркой и ошибкой не только произнесенной Офелией «ты», но и сама возможность ее обращения к нему. Гамлет, любя Офелию, прогоняет ее для того, чтобы сосредоточиться на исполнении своей клятвы. Во время этой встречи ему не менее больно смотреть на Офелию, чем ей на него. Для того, чтобы все закончилось как можно быстрее, он обвиняет себя в смертных грехах, называет всех мужчин отпетыми лгунами, и предлагает своей любимой уйти в монастырь. Но Офелия вместо того, чтобы оставить Гамлета наедине с его желчью, произносит: «О, помоги ему всеблагое небо» [6, 196]. Гамлет видит перед собой возлюбленную, согласную быть с ним не только в радости, но и в печали, но его тайна слишком тяжела даже для мужчины, поэтому он не способен принять эту жертву.
Гамлет продолжает держаться выбранной линии поведения: он доказывает себе и Офелии, что она всего лишь хочет выйти замуж, все равно за кого, тогда он, якобы поняв ее уловку, предлагает ей дурака, который поверит в ее любовь. Здесь, казалось бы невозможно не поддаться обиде – Гамлет так безапелляционно обвинил Офелию во лжи и, уверенный, что ей нечего ответить, сказал: «Прощай».
«О силы небесные, исцелите его!» – говорит ему вслед Офелия у Шекспира, «Ты…» – произносит она у Ахматовой. И это «ты» для нее не ошибка, именно так она обращается к нему в своих мыслях: «Ты сказал мне…»
Озарила тень улыбки
Милые черты.
В этой полуулыбке на устах Гамлета сквозит и умиление и мука. Офелия не уходит и не дает уйти ему, она любит его, но прогнать ее необходимо. Гамлет возвращается к подозрениям о притворстве Офелии, размышлять об этом нет смысла: только утвердительный и агрессивный ответ поможет ему расстаться с ней. «Слышал я и про ваше малеванье, вполне достаточно; бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое, – Гамлет усиливает обвинение, которое перед этим было сделано только намеком, и добавляет к нему новое, – это свело меня с ума».
Ахматовская Офелия немедленно раскаивается в том, что осмелилась заговорить с принцем, да еще и назвать его на «ты». Гамлет добился своего: она будет молчать, но не от обиды, а потому, что она, будучи не в силах помочь ему, только оскорбляет его своими коротенькими репликами.
От подобных оговорок
Всякий вспыхнет взор…
Она снова оправдывает Гамлета, но не решается произнести вслух следующие слова, рожденные не в свою защиту, а в его утешение:
Я люблю тебя, как сорок
Ласковых сестер.
Чтобы выразить степень своей любви к Гамлету, Офелия умножает себя на сорок: один человек не в силах вместить столько чувства. Такое умножение предвещает страсть, требующую ответа. Но Офелия даже во внутреннем монологе ничего себе не просит, она успокаивает Гамлета: она любит, как сорок, но не сапфических героинь, а «ласковых сестер».
Офелия, внутреннее внимание которой возвращается к кладбищу, как будто слышит слова Гамлета, которые будут произнесены над ее могилой: «Ее любил я, как сорок тысяч братьев любить не могут»[3]. Она чувствует, что это правда: Гамлет любит ее, и совершенно иначе, чем брат, и эта любовь для него мучительна.. Не зная его тайны, Офелия может объяснит себе это тем, что Гамлет в силу политических причин не может жениться на ней. Она жалеет Гамлета, хотя и полагает, что его любовь не будет вечна. Она утешает его: я люблю тебя, все прощу тебе и всегда буду на твоей стороне, как сестра, и не произнесу ни слова, потому что ты хочешь забыть мой голос.
В цикле «Читая «Гамлета» звучит и тема судьбы, но судьбы отвергаемой.
Характерна последовательность попадания предметов в поле зрения Офелии. Она хочет смерти, и взгляд ее падает на кладбище, но она молода и здорова, значит смерть придется приблизить самостоятельно (взгляд переходит на пустырь), остается только выбрать способ, и Офелия находит его в виде реки, голубеющей за пустырем. По-иному объясняется расположение имен существительных в первых двух строках, если искать в ней предсказание общей судьбы для всего мира трагедии. Первое слово открывает развязку: кладбище – это место, где в финале окажутся все действующие лица. Пророчество идет и дальше (причем, в его правильности нельзя сомневаться: мы видим его, взглянув направо): в эпилоге «пылит пустырь». Это символ опустошенности и разрушения мира. Ахматова тонко использует звукопись, составляя синтагму из слов, похожих по произношению, в результате чего создается впечатление, что пустырь целиком состоит из пыли. Но пыль улетает и пустырь разрушается, стирается граница между землей и небом – повсюду носится серая пыль, которая затемняет воздух и скрывает от глаз все, не исключая кладбища. Исчезают с лица земли кресты (память), остается только пустота и пыль.
После эпилога, нарушая законы книжной архитектоники, но соответствуя законам жизни, следует пролог. Из небытия появляется река жизни, она смывает, окончательно уничтожает и предает забвению старое и рождает новое.
Офелия чувствует это, но молит «всеблагое небо» изменить судьбу: Гамлет должен жить вечно, «сто веков подряд», и быть королем.
В гармонических центрах обоих стихотворений (и в абсолютном конце в первого стихотворения) как заклинание звучит «обыкновенность» Гамлета. Офелия уже получает дар предвидения, который наиболее ярко проявится у нее в безумных песнях королеве:
Цветик над могилой;
Он в нее сошел навек,
Не оплакан милой
Эта песенка, судя по последней строке, относится к Гамлету, а не к Полонию.
Офелия понимает, что судьба не такая, как у других принцев: ему не быть королем и даже – не жить. Поэтому Офелия так настойчиво ищет в Гамлете признаки обычного человека – того, кому суждено будущее.
Принцы только такое всегда говорят
Обидные слова Гамлета не огорчают, а радуют Офелию: это речь нормального, а не сумасшедшего, принца. Шекспировская Офелия расстраивается, видя Гамлета безумным, хотя единственная версия его сумасшествия, которая ей известна –любовь к ней. В этом случае есть большая вероятность, что ради выздоровления Гамлета ему разрешат жениться на Офелии, но она не радуется этому обстоятельству, потому что не может видеть принца в печали, чем бы эта печаль ни была вызвана.
Поэтому, когда Гамлет отказывается от Офелии, она запоминает эту речь, ведь если бы она ждала такого от Гамлета, ничего не надо было бы запоминать: Офелия помнит наставления отца, из которых ей известно, что принцы «только такое всегда говорят». Эта речь – жизнеутверждающая, поэтому Офелия благословляет ее, чтобы она «струилась сто веков подряд».
2
Марина Цветаева
2.1
«Офелия – в защиту королевы»
Для цветаевской, еще более, чем для ахматовской, любовной лирики типична героиня, живущая любовью-страстью, о любовью-соревнованием. Марина Цветаева не останавливается перед тем, чтобы наделить таким внутренним сюжетом Офелию – человека, который в традиционном филологическом и театральном восприятии стоит очень далеко от подобного темперамента. Цветаева, как и Ахматова, говорит на равных со своим великим соавтором, Шекспиром, но идет значительно дальше в сторону поэтического своеволия. Перед нами предстает Офелия-воительница, осмеливающаяся выступить против Гамлета, «в защиту королевы»:
Принц Гамлет! Довольно червивую залежь
Тревожить... На розы взгляни!
Ритмы в этом стихотворении рваные, речь задыхающаяся, торопливая, переходящая в крик и скандал. Вслед за ахматовской цветаевская Офелия называет Гамлета на «ты», но это уже не платоническое «ты», обращенное сестрой к брату и выделяющее его из толпы. Само это местоимение здесь отсутствует, однако глаголы употребляются в форме повелительного наклонения, второго лица, единственного числа: «взгляни», «подумай», «злословь». «Ты» служит сигналом дружеского отношения говорящего к собеседнику, но эта Офелия не хочет дружбы с Гамлетом, она находится по другую сторону баррикад и оттуда оскорбительным тоном, уравнивающим принца с обычными людьми, в число которых входят кажущиеся Гамлету преступниками король и королева, отдает свои приказы.
В этом страстном обвинении скорее «Вы», ожидаемое в разговоре с принцем, случайно.
Тот Гамлет, которого мы привыкли видеть в диалоге со смертью и высоко ценить его философическую сосредоточенность, сбрасывается с пьедестала. Череп в его руках оценивается всего лишь как «червивая залежь» (здесь надо заметить, что цветаевская Офелия знает гораздо больше шекспировской, она оперирует всей информацией трагедии, ей, как зрителю, известны события, произошедшие после ее смерти, и она, как режиссер, свободно меняет сцены местами). Офелия настаивает на том, чтобы Гамлет мгновенно переключился со своих платонически-философических абстракций на жизнь, которая продолжает свое движение вокруг и не дает времени на то, чтобы от нее отстраниться. Она указывает Гамлету на розы: цветы символизируют красивую, гармоничную жизнь, к тому же, Цветаева меняет нежные шекспировские фиалки на розы – образ «раскаленной страсти».
Эта Офелия, также как шекспировская и ахматовская, уже усвоила, что любовь Гамлета – «благоухание одной минуты», но, в отличие от своих предшественниц, она требует себе эту минуту.
Подумай о той, что - единого дня лишь -
Считает последние дни.
Эта фраза произнесена в таком порыве, что скороговорка и одышка, когда сердце подкатывает к горлу, заставляет Офелию проглотить словечко «ради».
И все-таки объявленная Гамлету тема и причина этой гневной речи – защита королевы. Офелия понимает, что слишком явно выдает свои желания, и наконец приступает к вымышленному предмету разговора:
Принц Гамлет! Довольно царицыны недра
Порочить...
Офелия Марины Цветаевой знает «мысль, которая так никогда и не сойдет у Гамлета с языка, но именно она-то должна связывать ему руки: эта мысль делает ему особенно противным Клавдия, болезненно-ненавистной мать <...> Дело в том, что поспешный брак Гертруды не мог не накинуть зловещей тени на самое рождение его, Гамлета. Недаром же ему так тяжело смотреть на едва заневестившуюся Офелию. Старая Офелия и молодая Гертруда создают в его душе такой спутанный узел, что Гамлет стоит на пороге сумасшествия, а в этом узле, как режущая проволока, чувствуется еще и Клавдий, – не столько убийца, сколько любовник, муж, даже отец, может быть» [1]. Однако, слово «недра», употребленное по отношению к женщине, характеризует мысль о ней не только как глубоко физиологическую, но и как эротическую. В мысли сына о матери более уместно было бы слово «утроба». Но Гертруда – только прикрытие для Офелии, которая в действительности говорит о себе. Это уже безумная Офелия, поющая откровенные до непристойности песенки. У Цветаевой она уже не помнит, о ком говорит, но помнит с кем, у Шекспира – скорее, наоборот, но смысл один и тот же: она полностью захвачена своей бедой и не заботится о подборе слов для ее выражения. Гамлет не имеет право осуждать ее, потому что
…Не девственным - суд
Над страстью.
Вот конфликт, который волнует Цветаеву и ее героиню: девственность погрузившегося в свой внутренний мир Гамлета сталкивается с раскрывшейся розой – жаждущими продолжения рода недрами Офелии. В этом конфликте неравных все оправдания Гамлета ничего не стоят по сравнению с тем, что роза Офелии, возможно, отцветет незамеченной. К тому же, Гамлет, возможно, неправильно понял свое предназначение, в отличие от Офелии, которая, как любая женщина, точно знает, для чего она рождена. Еще одним доводом в пользу правоты Офелии служит тот факт, что миссия Гамлета – разрушительная, ее –созидательная.
У цветаевской Офелии нет времени на всемирные философические глупости и бесконечное гамлетово торможение, которыми мы привыкли восхищаться, она должна реализовать свою любовь. Убеждая Гамлета перевести взгляд со смерти на жизнь, Офелия берет себе в союзницы не только Гертруду, но и Федру, рожденную в древнегреческом мифе и перешедшую в трагедию Еврипида «Ипполит», а потом ставшую заглавной героиней трагедии Жана Расина, где она была совершенно оправдана и сделалась высоким образом женской страсти.
Федра – связующее звено между Гертрудой и Офелией, страсть которой, по Цветаевой, так сильна, что даже если бы она была матерью Гамлета, то и тогда бы испытывала к нему влечение как к мужчине. Офелия – это Федра по духу, Гертруда оказывается здесь в несколько странном положении, она совсем не вожделеет к своему сыну, более того, она вообще не проявляет себя как носительницу всепоглощающей страсти – у ее брака с Клавдием могут быть и политические причины. Но Офелия оправдывает королеву, как умеет, приписывает ей то, что сама чувствует. Она вынуждена защищать Гертруду, потому что пока в сознании Гамлета виновна лучшая из женщин, его мать, он полагает других женщин способными на еще большее преступление, если такое можно себе представить. Офелия охотно помогает Гамлету вообразить более незаконную страсть и приводит в пример Федру, влюбленную в пасынка.
…Тяжеле виновная – Федра:
О ней и поныне поют.
И будут!
Если вечность снимает все обвинения с Федры, то судить Гертруду за страсть, скрепленную законным браком, а заодно и Офелию, которой хватило бы одного дня внимания со стороны любимого, может только человек, отвергающий саму жизнь.
Вина целиком перенесена на плечи Гамлета, но Офелии и этого мало, она сравнивает будущее Федры, способной на страсть, и Гамлета, не собирающего расставаться со своей девственностью.
И будут! - А Вы с Вашей примесью мела
И тлена...
Федру будут помнить вечно, а Гамлет с его противоречием природе («примесью мела») и прижизненным умиранием («и тлена») превратиться, по ошибочному пророчеству Офелии, в ничто: мел и тлен, как пылящий пустырь у Ахматовой, распадаются, исчезают на глазах. Предсказание ахматовской Офелии, ей самой отвергаемое, верно, так как оно касается самого пространства трагедии, цветаевская героиня отказывает Гамлету и в памяти о нем, она не дает ему места в вечности. Офелия не договаривает эту фразу, не может подобрать слова, без которых и так все ясно. Возможно, Гамлет хочет что-то сказать, но Офелия не может допустить этого, у нее нет уверенности в том, что она сможет продолжить прерванную речь или вернуться к ней в другой раз, она должна все сказать сейчас, но Гамлет собирается что-то произнести, и это, как всегда будет колко, зло и умно, Офелия собьется. Нет, она не даст Гамлету вымолвить ни слова, в истерике она кричит ему:
…С костями злословь,
Немного успокоившись, она продолжает свой монолог и дает ответ на удивление Гамлета этим монологом и, в особенности, последним выкриком:
Принц Гамлет! Не Вашего разума дело
Судить воспаленную кровь.
Офелия видит в своей «воспаленной крови» духовное преимущество перед Гамлетом, но все же не может добиться от него взаимности, потому что он, в свою очередь, не может не только судить, но даже понять ее («Не Вашего разума дело»).
Уже осознавая, что она погибнет от «воспаления крови», Офелия действительно начинает защищать королеву:
Но если... Тогда берегитесь!.. Сквозь плиты
Ввысь - в опочивальню - и всласть!
Своей Королеве встаю на защиту -
Я, Ваша бессмертная страсть.
Уже ничего не останавливает ее в проявлениях своей безумной чувственной любви, и ее признания выходят далеко за те рамки, которые приличествуют молодым девушкам. Она проводит границу между страстью и равнодушием, и, если Гамлет не захотел перейти ее сейчас, когда в этом есть польза, то пусть даже не заглядывает за нее никогда, иначе – обещает Офелия – в следующий раз дело не ограничится скандалом: из-под могильных плит она придет к нему в опочивальню, где натешится им «всласть», и станет его бессмертной страстью-наказанием.
Слушая речь цветаевской Офелии, мы видим, что вина Гамлета не ограничивается отсутствием выражения страстной любви. У Шекспира прекрасная Офелия остается прекрасной и чистой даже в безумии: «скорбь и печаль, страданье, самый ад в красу и гордость превращает» [6, 238] – Гамлет не меняет саму суть своей возлюбленной. Цветаева показывает, как Офелия превращает страданье в базарный крик, она гневается, то есть совершает смертный грех, следовательно, Гамлет виновен в том, что довел чистую любовь до грязного безумства, и передал Офелию-ангела во власть бесам.
2.2
«Офелия – Гамлету»
Хотя стихотворения «Офелия – в защиту королевы» и «Офелия – Гамлету» датированы одним числом (28 февраля 1923 года), предполагаем, что они написаны именно в той последовательности, в которой мы их рассматриваем, по крайней мере, логика развития сюжета, именно такова.
Под конец пылкой речи, которой Офелия пытается вернуть Гамлета от раздумий о смерти к жизни, она случайно проговаривает результат их противостояния: «Не Вашего разума дело». Она не хочет слушать Гамлета, он же, выслушав ее, не может понять. Офелия проиграла, ее любовь осталась не принятой, а страсть превратилась в злобу. Речь Офелии теперь еще более сбивчива: случайное слово переходит в ее предмет, который вдруг становится собеседником.
Гамлетом - перетянутым - натуго,
В нимбе разуверенья и знания,
Бледный - до последнего атома...
(Год тысяча который - издания?)
Имя Гамлета становится для Офелии наречием для определения способа, которым ее настигает злой рок – осознание испорченной жизни пришло к Офелии «Гамлетом - перетянутым - натуго» (ср. выражение: зверем наброситься). Офелия видит трагедию Гамлета со стороны, она, в отличие от зрителей, не знает его тайну, а зритель, в отличие от Офелии, не видел, каким был Гамлет до смерти его отца. Она сравнивает внешние проявления прежнего и нынешнего Гамлета, и разница поражает ее.
Какого обаянья ум погиб!
Соединенье знанья, красноречья
И доблести, наш праздник, цвет надежд,
Законодатель вкусов и приличий,
Их зеркало... все вдребезги. Все, все...
А я? Кто я, беднейшая из женщин,
С недавним медом клятв его в душе,
Теперь, когда могучий этот разум,
Как колокол надбитый, дребезжит,
А юношеский облик бесподобный
Изборожден безумьем! Боже мой!
Куда все скрылось? Что передо мной?
Перед ней «Гамлет – перетянутый – натуго». Офелия не может разорвать веревки, перетягивающие ее любимого, и ей приходится смириться с тем, что он навсегда останется таким, поэтому в ее сознании Гамлет полностью срастается со своей новой характеристикой. Именно в этом образе, страшнее которого для Офелии нет ничего, к ней приходит ее судьба. Назвав имя Гамлета, Офелия забывает, о чем хотела говорить, и переключается на воспоминания о нем. Цветаевская Офелия имеет представление о Гамлете не только из жизни, но и, как это ни странно, из литературы – ей прекрасно известна «Датская история» Саксона Грамматика.
Она издевается над тем, что Гамлет считает своим долгом отомстить за отца: она знает, что все это уже было в 12 веке, а теперь должно быть иначе. Но Гамлет 16 века так похож на своего четырехсотлетнего прототипа, что Офелия путает их: «Год тысяча который - издания?». Она пытается доказать себе, что ответ на этот вопрос не важен, потому что оба Гамлета для нее одинаково ничего не значат. Воспоминания переходят в гневное обращение к Гамлету, где Офелия заявляет, что отказывает ему в своей жалости, выбрасывает его из памяти и из сердца.
Наглостью и пустотой - не тронете!
(Отроческие чердачные залежи!)
Некоей тяжеловесной хроникой
Вы на этой груди - лежали уже!
Разбередив свои раны, она набрасывается на Гамлета с энергией прежней страсти, снова называя принца то на «ты», то на «Вы».
Девственник! Женоненавистник! Вздорную
Нежить предпочетший!... Думали ль
Раз хотя бы о том - что сорвано
В маленьком цветнике безумия...
Гамлет поглощен мыслями о «нежити», он воспринимает жизнь как тягостный долг, а не как «цветник безумия». Офелия возвращается к спору с девственностью Гамлета и к защите королевы.
Гамлет говорит, что поступок, совершенный Гертрудой
...takes off the rose
From the fair forehead of innocent love
And sets a blister there…
(«...срывает розу с ясного чела невинной любви и сажает на ее место язву» [3]). Но образ розы уже несет в себе элемент страсти и несколько противоречит платонической, «невинной».
Розы?.. Но ведь это же - тсс! - Будущность!
Роза символизирует молодую девушку, раскрывшейся навстречу чувственной любви, готовую к продолжению рода, к созданию будущего.
Рвем - и новые растут!
На месте розы не может вырасти язва. Пока человек жив, он способен на любовь: одна роза легла на могилу старшего Гамлета, и новая – выросла для Клавдия.
Предали ль
Розы хотя бы раз? Любящих -
Розы хотя бы раз? - Убыли ль?
Погружаясь в размышления о розах, Офелия находит в них черту, в высшей степени свойственную ей самой, – постоянство в страсти: в начале стихотворения она доказывала себе, что ей нет никакого дела до Гамлета, ее чувства к нему были оборваны, а теперь они снова растут. Офелия полностью ассоциирует себя с розами, она гордится своей верностью, но вспоминает, что Гамлет – «цветок фиалки на заре весны, поспешный, хрупкий, сладкий, неживучий, благоухание одной минуты».
Выполнив (проблагоухав!) тонете...
- Не было!
Возможно, Офелия приписывает Гамлету собственное намерение утопиться, все ее мысли стремятся к воде. На самом деле Гамлет тонет в своем внутреннем мире, как в бездонном омуте, и уже не помнит, что когда-то благоухал (мифологема воды символизирует, помимо прочего, забвение). Офелия, включающая себя в число роз как гипотетических предметов страсти, обещает ему, что вода, напротив, будет вечным напоминанием о ней:
- Но встанем в памяти
В час, когда над ручьевой хроникой
Гамлетом - перетянутым - встанете...
2.3
«Диалог Гамлета с совестью»
Первая строфа отсылает нас к первой сцене пятого акта, откуда взята реплика Гамлета. Но слова совести не соответствуют той информации, которой владеет шекспировский Гамлет на тот момент, когда признается в любви к Офелии над ее могилой. Следовательно, либо в роли совести Гамлета выступает сама утонувшая Офелия, либо этот диалог происходит уже после того, как Гамлет узнал все обстоятельства ее гибели, а слова, произнесенные на кладбище, он повторяет в свое оправдание. Но, скорее всего, верно и то и другое.
Совесть Гамлета обвиняет его не только в смерти Офелии, но и в ее неудовлетворенной страсти, которая продолжает терзать даже на дне, в водорослях.
- На дне она, где ил
И водоросли... Спать в них
Ушла, - но сна и там нет!
- Но я ее любил,
Как сорок тысяч братьев
Любить не могут!
- Гамлет!
Оправдание Гамлета кажется совести нелепым: если бы он любил Офелию, она не была бы на дне. Гамлет не проявлял свою любовь, а прятал ее на дно сердца, такая любовь – лишь осадок давно забытой страсти, она бесполезная, непонятная, а потому и неприятная, как ил.
На дне она, где ил:
Ил!.. И последний венчик
Всплыл на приречных бревнах...
- Но я ее любил
Как сорок тысяч...
- Меньше,
Все ж, чем один любовник.
Все красноречивее становится совесть, приводя подробные описания гибели Офелии, и все сильнее она сомневается в любви Гамлета. Ей кажется нелепостью сама возможность сравнения любви брата и любовника, она видит в нем только желание Гамлета возвеличиться над Лаэртом:
«Нет, если хочешь хвастать,
Я хвастаю не хуже» [6, 256]
Она не желает слушать глупые объяснения и резко обрывает речь Гамлета: «Меньше». Для Офелии в любви 40 000 братьев меньше пользы, чем в любви одного любовника, тем более, что брат у нее уже есть. Гамлет не успевает договорить, и получается, что он ее любил «как сорок тысяч». Совесть отвечает, что, во-первых – «меньше», чем «сорок тысяч», а во-вторых, «сорок тысяч» – это толпа, тогда как Офелии нужен только один человек, любимый и единственный. Оправдание Гамлета не принимается, и совесть продолжает мучить его:
На дне она, где ил.
- Но я ее -
(недоуменно)
любил??
Гамлет, только что узнав о смерти Офелии, произносит: «Я ее любил». Марина Цветаева воспринимает это как еще одно доказательство неспособности Гамлета к любви: об умершем близком долгое время или даже всегда трудно говорить в прошедшем времени. Гамлет легко произносит это и не устает повторять: «Любил». Цветаева отвечает ему эхом совести: «Ил». Снова возникает перекличка с ахматовским пустырем, с мелом и тленом из предыдущих стихотворений Цветаевой: «ил» – это конец слова «любил». Действительно, реплики Гамлета становятся все короче, восклицательный знак через многоточие переходит в вопросительный, и в конце стихотворения Гамлет уже сам не знает, любил ли он.
«Любил??» вынесено на последнюю строчку. Цветаева-совесть сомневается, что Гамлет вообще любил, в том числе – отца, хотя завязка трагедии была бы немыслима без любви к отцу. Но человек, носящий в себе любовь, будет чуток и к чужой любви, он понимает любовь и ценит ее. Тот, кто потерял одного близкого человека и продолжает любить его, не захочет тут же по собственной инициативе потерять всех остальных. Гамлет ничего не дает, он только отнимает, опровергает то, что уже есть (ср.: В нимбе разуверенья...).
Совесть – это сама Офелия («бессмертная страсть»), она мстит Гамлету, отнимая себя как воспоминание, оставляя пустоту в его чувствах. Признание Гамлета над могилой она воспринимает только как еще одно проявление его тяги к тлену.
Трагедия Гамлета, по Цветаевой, заключается в его неспособности любить, а значит, в бессмысленности всех его действий. Самое главное для лирической героини Цветаевой – любовь, страсть, мир без этого стержня – пустота и неопределенность.
Два варианта отношения Офелии к Гамлету, показанные Ахматовой и Цветаевой, не взаимоисключающи. Художники, когда-либо думавшие о Шекспире – поэты, прозаики, литературные и театральные критики, – не теряя собственного взгляда, живут в мире с трагедией «Гамлет»: они озвучивают то, что возможно в ее пространстве, потому что герои Шекспира – не маски Мольера, это живые люди, они не застрахованы ни от чего. Шекспир заботливо оберегает Офелию от посторонних взглядов, она выходит на сцену только тогда, когда будет готова предстать перед обществом – перед отцом, королевской четой или своим возлюбленным. Но Шекспир дал ей, как и Гертруде и второстепенным лицам, право на частную жизнь, где все возможно: и гнев, и слезы, и ненависть к любимому, и подготовка обвинительных речей, – никто не знает, что еще.
Библиографический список
1. Анненский, И. Проблема Гамлета // http://bookz.ru/
2. Ахматова, А. Читая «Гамлета» // А. Ахматова. Вечер // http://bookz.ru/
3. Найман, А. Рассказы об Анне Ахматовой // www.akhmatova.org/articles/naiman.htm
4. Урнов, Д. Комментарии: Гамлет. / Шекспир В. Комедии, хроники, трагедии, сонеты. В 2 т. Том второй. – М.: «РИПОЛ КЛАССИК», 2001. – С. 719 – 732.
5. Цветаева, М. Стихотворения 1906 -1941 // http://lib.ru/POEZIQ/CWETAEWA/poetry.txt
6. Шекспир, В. Гамлет, принц датский. Перевод М. Лозинского. / Шекспир В. Комедии, хроники, трагедии, сонеты. В 2 т. Том второй. – М.: «РИПОЛ КЛАССИК», 2001. – С. 133 – 272.