Л

Л.А.Карпушкина

Москва

ПУШКИНСКОЕ И АНТИПУШКИНСКОЕ

В ПОЭЗИИ МАЯКОВСКОГО

Пушкин с Маяковским бы сошлись, уже сошлись, никогда по существу и не расходились.

М.Цветаева "Поэт и время"[1].

Отношение В.Маяковского к Пушкину и его поэзии никогда не было однозначным. Если многих совершенно непохожих друг на друга поэтов серебряного века, исповедующих различные художественные принципы, можно назвать "пушкинианцами" (например, В.Брюсова, В.Ходасевича, М.Цветаеву, А.Ахматову), то о Маяковском сказать то же затруднительно[2]. Подписав в 1912 году манифест "Пощечина общественному вкусу", Маяковский с единомышленниками – футуристами (Д.Бурлюком, А.Крученых и В.Хлебниковым) призвал "бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и прочих с Парохода современности"[3]. О "классическом" тютчевском образе Пушкина далее сказано не без ёрничества: "Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней"[4] (здесь и далее выделенный курсив наш – Л.К.).

Разобраться в истинных мотивах, побудивших кубофутуристов к столь решительному ниспровержению литературных авторитетов и, в частности, Пушкина, попытались еще их современники. В "жестоких провокациях"[5] А.Бенуа увидел "неизбежные и полезные судороги"[6] смены исторических эпох: "…Та тревога, которую они вносят в нашу эстетическую жизнь, – полезна и может куда-то привести и, во всяком случае, – повести"[7]. Безусловно, имена Пушкина и других "генералов классики"[8] использовалась Маяковским как "красная тряпка" для возбуждения негодования общественности. Бушевать и будоражить вялотекущую жизнь было призванием Маяковского как личности и поэта, а также одним из характерных качеств футуризма как художественного направления. Какие мотивы лежали в основе этого эпатажа, в 1923 г. Игорь Северянин изобразил в стихотворении, посвященном Маяковскому:

Мой друг, Владимир Маяковский,

В былые годы озорник,

Дразнить толпу любил чертовски,

Показывая ей язык.

Ходил в широкой желтой кофте,

То надевал вишневый фрак.

Казалось, звал: "Окатастрофьте,

Мещане, свой промозглый мрак!"[9].

То, что желтая кофта, публичные чтения и "ниспровержение авторитетов" были звеньями одной цепи, своеобразным "образотворчеством", подтверждается воспоминаниями Чуковского о Маяковском, которого интересовали личность и творчество Уитмена. Маяковский задавал весьма характерные вопросы о биографии этого поэта: "Как Уитмен читал свои стихи на эстрадах? Часто ли бывал он освистан? Носил ли он какой-нибудь экстравагантный костюм? Ниспровергал ли он Шекспира и Байрона?"[10]. Но даже Чуковский, симпатизировавший Маяковскому, поначалу односторонне и резко оценил выпады кубофутуристов: "Разве здесь не величайший бунт против всех наших святынь и ценностей? Тут бунт ради бунта, тут восторг разрушения…"[11].

И все же за "озорством" и "бунтом" проглядывало нечто более важное, принципиально значимое, что стало очевидным позже и что не все современники смогли почувствовать. Интересно, что эволюцию понимания того, что и зачем делали кубофутуристы, мы можем увидеть в дневнике А.А.Блока. Запись от 10 декабря 1913 года: "Когда я говорю со своим братом-художником, то мы оба отлично знаем, что Пушкин и Толстой – не боги. Футуристы говорят об этом с теми, для кого втайне и без того Пушкин – хам ("аристократ" или "буржуа"). Вот в чем лесть и, следовательно, ложь"[12]. Продолжение рассуждения — 9 января 1994 года: "А что если так: Пушкина научили любить опять по-новому – вовсе не Брюсов, Щеголев, Морозов и т.д., а …футуристы. Они его бранят, по-новому, а он становится ближе по-новому"[13].

А.Блоком была дана глубокая, сущностная оценка позиции кубофутуристов, пытающихся спасти Пушкина от казенщины официального признания. Превращение Пушкина в некий атрибут государственной идеологии, по мнению Маяковского, умерщвляет его образ. Об этом поэт рассуждает в статье "Два Чехова" (1914): "…Как только острота политических взглядов какого-нибудь писателя сглаживается, авторитет его поддерживают не изучением его произведений, а силой. Так, в одном из южных городов ко мне перед лекцией явился "чин", заявивший: "Имейте в виду, я не позволю Вам говорить неодобрительно о деятельности начальства, ну, там Пушкина и вообще!" Вот с этим очиновничаньем, с этим канонизированием писателей- просветителей, тяжелою медью памятников наступающих на горло нового освобождающегося искусства слова, борются молодые"[14].

Созданный в этой работе образ Пушкина как "веселого хозяина на великом празднике бракосочетания слов"[15] сопоставим с блоковским видением Пушкина: "Пушкин так легко и весело умел нести свое творческое бремя, несмотря на то, что роль поэта – не легкая и не веселая; она трагическая… <…> …У нас часто сжимается сердце при мысли о Пушкине: праздничное и триумфальное шествие поэта… нарушалось мрачным вмешательством людей, для которых печной горшок дороже бога"[16].

О том, что чернь, погубившая Пушкина, сейчас славословит его имя, вторично и бесконечно убивая, низводя образ поэта до лубочной картинки (всевозможные юбилейные мероприятия, начавшиеся в конце XIX века, выявили всю негативную суть "оборотной" стороны всеобщего признания Пушкина как гения русской словесности), говорил еще Д.Мережковский: "Все готовы почтить его мертвыми устами, мертвыми лаврами, – кто почтит его духом и сердцем? Толпа покупает себе признанием великих право их незнания…"[17]. Именно поэтому писатели Серебряного века стремятся найти своего, живого Пушкина, уйти от такого рода обобщений, которые создают шаблоны общественного сознания. Обращением к современной черни заканчивается "Речь о назначении поэта" А.Блока, тот же образ вторичного (уже не физического, а духовного) убийства поэта чернью создаст позже И.Северянин:

Ведь та же чернь, которая сейчас

Так чтит "национального поэта",

Его сживала всячески со света,

Пока он вынужденно не угас…[18].

Эта же мысль воплощена у Маяковского в шокирующе-разоблачающем образе в стихотворении "Гимн критику" (1915):

Но если просочится в газетной сети

о том, как велик был Пушкин или Дант,

кажется, будто разлагается в газете

громадный и жирный официант.

И когда вы, наконец, в столетний юбилей

продерете глазки в кадильной гари,

имя его первое, голубицы белей,

чисто засияет на поднесенном портсигаре[19].

Украшать изображением Пушкина бытовые вещи в начале XX века уже не было новостью[20]; для того, чтобы высветить пошлость этого утилитарного использования образа поэта, Маяковский противопоставляет "портсигару" практически "процитированный" тютчевский образ, от которого не так давно отталкивались футуристы в "Пощечине…".

В творчестве Маяковского доминантной является установка на изображение Пушкина таким, каким он не может понравиться обывателю. Футуристический "беломраморный Пушкин, танцующий танго"[21], как антитеза Пушкину официальному — средство деканонизации, оживления образа. Маяковским используется все, что может затруднить превращение Пушкина в "мумию". Так в стихотворении "Теплое слово кое-каким порокам" в качестве одного из авторитетных примеров, иронически иллюстрирующих не зазорность увлечения игрой в карты, появляется имя Пушкина:

Говорю тебе я, начитанный и умный:

ни Пушкин, ни Щепкин, ни Врубель

ни строчке, ни позе, ни краске надуманной

не верили – а верили в рубль[22].

В тех же целях деканонизации Маяковский "освежает" и пушкинский генеалогический "миф": в "Юбилейном! (1924) Пушкин – "арап", "африканец"[23]. Здесь дан яркий антихрестоматийный образ Пушкина. Установка на сюжетное моделирование жизненной ситуации ("Ненавижу всяческую мертвечину! // Обожаю всяческую жизнь!"[24]) приводит Маяковского к используемой им и ранее форме разговора. Это не привычное поэтическое обращение ко всеми признанному гению, а воображаемая приятельская беседа с поэтом, который (априори!) все поймет.

Много написано оправдательного относительно шутливо-фамильярного тона этого стихотворения. Но тон этот вполне органичен в трагическо-ироническом контексте всего произведения. Маяковский приходит к памятнику Пушкину "в меланхолишке черной"[25], когда "разговаривать не хочется ни с кем"[26]. Это даже не беседа, а своеобразная исповедь, полная горьких признаний:

Вред – мечта,

и бесполезно грезить,

надо

весть

служебную нуду[27];

<…> Хорошо у нас

в Стране Советов.

Можно жить,

работать можно дружно.

Только вот поэтов,

к сожаленью, нету –

впрочем, может,

это и не нужно[28].

В "Юбилейном" ирония становится спасительной интонацией, смягчающей острые конфликты. На эмоциональной трагикомической амбивалентности построен весь текст, одна из задач которого — "осовременить" пушкинскую эпоху, приблизить ее к человеку ХХ столетия. Средством такого сближения является потенциальное помещение Пушкина в современную ситуацию:

Были б живы –

стали бы по Лефу соредактор.

<…> Бойтесь пушкинистов…

Старомозглый Плюшкин,

перышко держа,

полезет с перержавленным.

– Тоже, мол,

у лефов

появился

Пушкин.

Вот арап!

а состязается –

с Державиным…[29].

Такое "допущение" Пушкина в современность позволяет автору эффектно высветить проблемы литературного "сегодня": образ Пушкина становится лакмусовой бумажкой, при контакте с которой действительность проявляет свою истинную сущность[30].

Утрированно фамильярный тон обращения Маяковского к Пушкину отчасти сюжетно мотивирован разговором "за столиком":

Дайте нам стаканы!

знаю

способ старый

в горе

дуть

винище…[31], —

а ироническое пародирование письма Онегина к Татьяне "вписано" в собственную любовную трагедию:

– Дескать,

муж у вас

дурак

и старый мерин,

я люблю вас,

будьте обязательно моя,

я сейчас же

утром должен быть уверен,

что с вами днем увижусь я. –

Было всякое:

и под окном стояние,

письма,

тряски нервное желе.

Вот

когда

и горевать не в состоянии –

это,

Александр Сергеевич,

много тяжелей[32].

В общем контексте "Юбилейного" пародирование является, с одной стороны, "переводом" пушкинского текста в разговорную речь, а с другой стороны, столкновением двух стилевых стихий – Пушкина и Маяковского:

Я дал бы вам

жиркость

и сукна,

в рекламу б

выдал

гумских дам.

(Я даже

ямбом подсюсюкнул,

чтоб только

быть

приятней вам)[33].

Интересно, что ранее (в 1916 г.) Маяковский виртуозно продемонстрировал не "сюсюкающие", а убийственные свойства ямба в стихотворении "В.Я.Брюсову на память", в котором дал резко негативную оценку идее Брюсова закончить пушкинские "Египетские ночи". Маяковский использует четырехстопный ямб, в то же время лексически и синтаксически сохраняя атмосферу разговорного стиля:

Бояться вам рожна какого?

Что

против – Пушкину иметь?

Его кулак

навек закован

в спокойную к обиде медь![34]

Возвращаясь к стихотворению "Юбилейное", необходимо сказать о пародировании как средстве изображения и разрушения стереотипов. Ироничное "цитирование" сформировавшихся в общественном сознании (не без помощи литературы) представлений о Пушкине, его судьбе и творчестве является мастерской игрой с клише: внутреннее сопротивление утрированному образу побуждает читателя к пересмотру привычных суждений и созданию своего образа Пушкина. Такого рода "утверждение от противного" содержится и в изображении дуэли:

Так сказать,

невольник чести…

пулею сражен…[35]

Игнорирование этого "антистереотипного" подтекста может привести к интерпретации данного отрывка как сниженного образа пушкинской дуэли. Примером такого толкования текста Маяковского служит пародия на него в романе М.А.Булгакова "Мастер и Маргарита"; по сути, это пародия на пародию: "Повезло, повезло! — вдруг ядовито заключил Рюхин… — Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие"[36].

Не только образ Пушкина, но и его творческое наследие находит в поэзии Маяковского новую жизнь. "Редко перед нами просто цитата: пушкинский текст входит в новое поэтическое "поле", где получает порой самое неожиданное преломление. Чаще всего – полемическое. Но спор идет не с Пушкиным, а как бы при помощи пушкинских образов с чуждыми, отрицаемыми понятиями"[37]. Рецептивно переосмысляя творчество Пушкина, Маяковский трансформирует узнаваемые образы в нечто качественно иное. Например, в стихотворении "Анчар (поэма об изобретательстве)" вроде бы заимствуется пушкинский образ, но ему дается совершенно новое метафорическое наполнение:

Кто "владыки"?

Ответ не новенький:

хозяйствующие

чиновники.

Ну, а нельзя ли

от хозяйства

их

отослать

губерний за сто?

Пусть

в океане Ледовитом

живут

анчаром ядовитым.[38]

В подавляющем большинстве случаев обращения Маяковского к творчеству Пушкина происходит отталкивание от принципов пушкинской поэтики. "Классическое" искусство неизбежно ассоциируется с Пушкиным, по мнению Маяковского, пушкинский стиль — источник готовых рецептов для поэтов, и следование по этому пути неплодотворно для современного искусства. Новая историческая эпоха требует созвучных себе поэтических форм, старая поэтика не может дать почувствовать пульс времени. В 1918 году на дискуссии "Пролетариат и искусство" Маяковский заявил, что "он сам готов возложить хризантемы на могилу Пушкина. Но если из гробов выйдут покойники и захотят влиять на творчество наших дней, то нужно им заявить, что им не может быть места среди живых"[39].

О том, как использовать достижения классического искусства, одновременно перевоплощая этот опыт в новые, соответствующие историческому "сегодня" формы, Маяковский не без иронии говорит в стихотворении "О поэтах". Современным поэтам Маяковский "выписывает" рецепт из семи правил, как пропустить через мясорубку классиков, не успевших "перевечниться". Псевдотрадиция изображается опять-таки при помощи пушкинских образов. Поэты, не способные к новаторству,

… денно и нощно

жгут и жгут

сердца неповинных людей "глаголами".

Написал.

Готово.

Спрашивается – прожег?

Прожег!

И сердце и даже бок.

Только поймут ли поэтические стада,

что сердца

сгорают –

исключительно со стыда.[40]

Такой же поэт-эпигон, слепой подражатель классической поэзии, — персонаж стихотворения "Птичка божия"[41]. У современного искусства новые задачи, выполнить которые "птичке божией" не под силу:

В испытанье

битв

и бед

С вами,

што ли,

мы

полезем?

В наше время

тот –

поэт,

тот –

писатель,

кто полезен.[42]

Маяковский от поэзии требует утилитарной работы на исторический момент, но это не польза "печного горшка", а польза рождения новой эпохи, нового человека, нового искусства:

И мы реалисты,

но не на подножном

корму,

не с мордой, упершейся вниз, –

мы в новом,

грядущем быту,

помноженном

на электричество

и коммунизм.[43]

Это сознательное превращение поэзии в "оружие нашей повседневной… <жизни>"[44] роднит позицию Маяковского с формулой К.Рылеева: "Я не поэт, а гражданин"[45]. И позиция эта антипушкинская: Пушкин в подчинении поэзии политическим целям видел умерщвление ее сущности как литературного рода: "Если кто пишет стихи, то прежде всего должен быть поэтом, если же хочешь просто гражданствовать, то пиши прозою"[46]. Отчасти на вопрос: "Почему я должен писать о любви Мани к Пете, а не рассматривать себя как часть того государственного органа, который строит жизнь?"[47],– Маяковский ответил сам еще в "Юбилейном" (шестью годами ранее):

Нами

лирика

в штыки

неоднократно атакована,

ищем речи

точной

и нагой.

Но поэзия –

пресволочнейшая штуковина:

существует –

и ни в зуб ногой.[48]

Маяковский, так же, как и Пушкин, "шел своим путем"[49]. Пушкинский дух новаторского созидания неизменно присутствовал во всех его произведениях, даже грубо утилитарных. На вечере, посвященном двадцатилетию деятельности, Маяковскому прислали записку с вопросом: "Если бы для интересов пролетарской революции – стали бы вы писать ямбы?". Маяковский ответил: "Я скажу, что написал <бы>. Здесь было упомянуто о социальном заказе и подголоске. То, что мне велят, это правильно. Но я хочу так, чтобы мне велели! Вы все – марксисты, знаете, что не на ходу выскакивают, а зная направление поезда…"[50].