Проблема обнаружения авторской позиции в произведениях Достоевского одного возраста с наукой о Достоевском. Идея полифонического романа, предложенная М.М. Бахтиным, увела на некоторое время не только от решения, но даже от настойчивой постановки проблемы, заставив искать авторское целое в единстве голосов персонажей: сами музыкальные термины играли здесь отрицательную роль, ибо у композитора-полифониста нет иного уровня осмысления предложенной темы, чем проведение ее по голосам, причем здесь действительно каждый голос вносит "свою правду", и если бы даже и был некий "эталонный" голос и голос, очевидно искажающий тему, - они располагались бы в едином пространстве, на одном уровне, эталон и искажение были бы рядоположенны - как голоса резонера и отрицательного персонажа в так называемом романе "монологического типа". В этом же пространстве располагается в "монологическом" романе и авторский голос (голос повествователя), по сути, заменяющий (или дополняющий) резонера. Неправда героя выявляется в таком романе дискурсивными средствами - хотя и далеко не только ими: именно этот факт позволил впоследствии ученым распространить идею полифонизма даже на романы Льва Толстого, служившие для Бахтина образцом "монологического" романа. В романе Достоевского отсутствует дискурсивный способ обнаружения "неправды" героя. Но это означает лишь, что автор говорит с нами иным способом, что его завершающее видение (естественно, далеко не сводимое к оценке позиций персонажей) располагается на другом уровне в пространстве художественного текста.
Выяснить, где искать авторскую позицию, более того - идею, мировидение не персонажа, а Достоевского, проще всего - анализируя роман "Подросток" - единственный из пяти великих романов, написанный от лица персонажа, причем, такого персонажа, чью позицию еще никому не пришло в голову отождествить с авторской. Здесь и должны наиболее очевидно выявиться механизмы размещения авторской позиции, авторской идеи в дискурсе героя.
Вот, например, рассказ Аркадия о расколотом образе.
Образ, который расколет Версилов, - старинный, писаный еще до раскола, на нем изображены двое святых. Все эти констатации в рассказе героя абсолютно никак далее не работают, Аркадий интерпретирует лишь сам факт раскалывания образа. Зато они очень важны для автора.
Образ, писаный до раскола, и потом расколотый, очевидно, изображает некую целостность, которая разбивается, раскалывается, разъединяется как в расколе, так и при раскалывании. В этом образе - ядро и сущность авторского мифа о России, рассказанного в романе как бы сквозь повествование от "я", "сквозь" слова Аркадия, не осмысливающего зачастую того, что им же самим произнесено, не узнающего древних историй, раскрывающихся в словах его повествования о современном странном "случайном" семействе.
Двойной образ - образ единой в двойственности своей святости народной: простонародной и княжеской, благообразной и юродствующей, святости цельной и правильной только в своем единстве, святости, которая сохраняется в цельности и славе в своей сердцевине, но отколотые куски которой впадают в неизбежные уклонения, сохраняют часто лишь видимость, форму того, что некогда составляло их сущность и душу. Святые часто изображались на иконах по двое; не знаю, есть ли в действительности именно такое иконографическое сочетание, но думаю, что на образе, существующем в романе "Подросток", изображены святые Макарий и Андрей. Среди св. Макариев в святцах - всё церковные иерархи, монахи и великие пустынники; среди св. Андреев - два благоверных князя и два юродивых.
Макар - странник из народа, мечтающий о пустыни, Андрей - скиталец из родового дворянства, юродствующий в гостиных и носящий вериги под светским платьем - они два лика единого образа святости русской. Единой - до раскола, который всегда совершается младшим и "родовитым". Но "родовитость" младше народа - ибо из него же произошла. Поэтому дворовый человек Макар - носитель древнейшей княжеской фамилии.
Однако значение фамилии "Долгорукий" не только в ее княжеском достоинстве, но и в очевидной связи с историей Московского царства, основание столицы которого связано с именем Юрия Долгорукого; отчество Макара - Иванович, также будет указывать на московский период развития русской государственности, где среди князей-устроителей и царей династии рюриковичей - главные, знаковые для российской истории фигуры - Иваны. Андрей же Петрович - птенец гнезда Петрова, создание петербургского периода российской государственности, порождение Петра, поворотившего страну, свернувшего Россию с ее оснований, отколовшего верхний, "цивилизованный" слой общества от народа, от корней, от почвы, заставивший его вращаться в пустоте. Фамилия родового дворянина - Версилов - заключает в себе идею вращения, оборачивания, поворота, свернутости и свихнутости, неустойчивости и беспорядка, ускользания, уворачивания от упорядочения и, возможно, извращения и оборотничества: verso (are) (лат.) - катить, катать; кружить, вращать; вертеть, поворачивать; метаться от одного решения к другому; а также: беспокоить, тревожить; терзать, мучить - но и: излагать, толковать. Фамилия человека из народа - Долгорукий - указывает на способность к собирательству земли Русской, на способность к "дальнему" действию, не ограниченному кругом сословным или иным, на способность к тому, на что так истово уповал Достоевский, утверждая, что народ "спасет и себя и нас".
Народ взращивает свою мудрость (Софию), народ взращивает Россию и берет за себя, - и уступает младшему брату, посягающему на нее бесчестно и прелюбодейно, но на самом-то деле предназначенному ей (отчество матери Подростка Софьи - Андреевна, или, как ранее произносили, Андреева), так же, как ей предназначен и старший брат; народ усыновляет и преображает детей, порожденных в этом союзе. Так, благодаря явлению Макара, "ротшильдова" идея Подростка в конце оборачивается "христовой" идеей.
Народ же доставит ей и средства на жизнь: Версилов промотает несколько состояний, а Макар "взрастит" деньги, заплаченные ему "за жену", и оставит ей их по завещанию все до копейки.
Гордый младший брат стремится к подвигу "во имя свое", стремится к идеалу, заранее им же признанному невозможным и недостижимым. Он будет сиять обманчивым светом, станет блуждающим огнем, который увлечет Аркадия на путь преступления и страстей. "Андрей Петрович" - Андрей (греч.) - "муж", Петр (греч.) - "камень" - "муж каменный" - идол; ему и поклоняются как идолу. Аркадий напишет с изумлением: "…мать, сестра, Татьяна Павловна и все семейство покойного Андроникова, <…> состоявшее из бесчисленных женщин, благоговели перед ним, как перед фетишем" (13, 17). Версилов, в сущности, воплощает "идею" Аркадия - он становится "солнцем" миру, из которого высасывает соки: на него работают обожающие его женщины, и даже "крошечный" капитал Татьяны Павловны оказывается более чем наполовину затрачен на Версилова за время его безденежья (13, 171).
Истинный свет узрит Аркадий в Макаровом лике. Садовник (такова его должность в Версиловском хозяйстве: а садовник - это и Господь, насадивший райский сад земли, и Адам, созданный, чтобы беречь и возделывать этот сад) Макар - (греч.) блаженный, счастливый, Иван (евр.) благодать Божия: блаженный Божией благодатью - святой, исправляющий все искажения "младшего брата" 1: поставляющий истинное смирение на место "смирения паче гордости", истинное благочестие на место "вериг" и "мощей", которые явятся вдруг после обедов в дворянском клубе - и так далее, без конца.
Двойное сыновство Аркадия порождает путаницу с его отчеством: его называют то Макаровичем, то Андреевичем. В этих именованиях заложены два пути, между которыми должен будет выбрать герой: Аркадий - от Аркадия - "блаженная страна", "блаженство"; Аркадий Макарович - блаженная страна, блаженство блаженного - то есть рай; Аркадий Андреевич - блаженство мужа - то есть страсть. Между раем благообразия и страстью, разжигаемой и поджигаемой Ламбертом, и будет метаться герой вплоть до самой катастрофы.
Макарию и Андрею дарована София - Премудрость Божия, о которой Соломон 2 свидетельствует, что он ее полюбил и взыскал от юности своей, "и пожелал взять ее в невесту себе, и стал любителем красоты ее. Она возвышает свое благородство тем, что имеет сожитие с Богом, и Владыка всех возлюбил ее: она таинница ума Божия и избирательница дел Его" (Книга Премудрости Соломона 8, 2-4). Аркадий выразится о своей матери, что она уважала "своего Макара Ивановича не меньше чем какого-то бога" (13, 12) 3, а о Версилове - что он "стал ее таскать за собой почти повсюду". Аналогий между текстом романа и Книгой Премудрости Соломона можно провести очень много.
Но не только библейский текст встает за текстом романа. В приведенных строках видны как глубинные совпадения, так и очевидные искажения Книги Премудрости Соломона. Если садовник Макар знает имена вещей, так что от общения с ним вещи и явления этого мира приобретают для Аркадия свою истинную сущность, радующую и восторгающую душу юноши 4, то Андрей Петрович, вечно заключающий в себе совсем иную "тайну" - "секрет"5 - владетель "лжеименного знания". Как за всяким идеалистом в мире Достоевского, начиная с Раскольникова, за Версиловым маячит гностический миф 6, и поскольку Версилов - идеалист и романтик по преимуществу, то и гностический миф в романе "Подросток" более очевиден, более нагляден, чем во всех остальных великих романах Достоевского. Подробно разбирать этот миф и его функции в произведении здесь нет возможности, но на некоторые, самые общие, вещи указать необходимо.
Черты гностического мифа, наиболее очевидно отразившиеся в произведении Достоевского: 1) история падения Софии, Премудрости (одного из "эонов" Плиромы, божественного мира), чистой и устремленной к богопознанию, соблазненной и обманутой ложным образом (принятым ею за божество); это падение становится причиной образования нашего мира; 2) дуализм мироздания, творящегося из смешения разнородных и не происходящих друг из друга материи и духа (в случае преобладания в системе пантеистического принципа, материя может пониматься и как возникшая из оформившихся и получивших самостоятельное существование дурных и болезненных страстей духа); зло материи, зло чувственного, которое надо изжить тем или иным способом, чтобы освободить дух из их плена и вернуться духом в естественное место обитания всего духовного, в Плирому, "полноту бытия".
Об истории образования "нашего мира" - случайного семейства, об истории падения Софии Аркадий рассказывает следующим образом: "Ведь не развратная же женщина была моя мать? Напротив, скажу теперь вперед, что быть более чистой душой, и так потом всю жизнь, даже трудно себе и представить. Объяснить разве можно тем, что сделала она не помня себя, то есть не в том смысле, как уверяют теперь адвокаты про своих убийц и воров, а под тем сильным впечатлением, которое, при известном простодушии жертвы, овладевает фатально и трагически. Почем знать, может быть, она полюбила до смерти… фасон его платья, парижский пробор его волос, его французский выговор, именно французский, в котором она не понимала ни звука, тот романс, который он спел за фортепьяно, полюбила нечто никогда не виданное и не слыханное (а он был очень красив собою), и уж заодно полюбила, прямо до изнеможения, всего его, с фасонами и романсами. <…> Итак, мог же, стало быть, этот молодой человек иметь в себе столько самой прямой и обольстительной силы, чтобы привлечь такое чистое до тех пор существо и, главное, такое совершенно разнородное с собою существо, совершенно из другого мира и из другой земли, и на такую явную гибель? Что на гибель - это-то и мать моя, надеюсь, понимала всю жизнь; только разве когда шла, то не думала о гибели вовсе; но так и всегда у этих "беззащитных": и знают, что гибель, а лезут" (13, 12-13). Романный текст как бы сквозит и двоится, за разными персонажами встает разная реальность, и если сквозь версиловскую призму (надо иметь в виду, что Аркадий рассказывает о тех временах только с его слов или передает прямо его слова) видна именно гностическая история, то за плечами Софьи всякий раз встает образ истинной Софии - Премудрости Божией, проводницы Божественного Слова в мир, сходящей в глубины этого растлившегося мира из бесконечной жалости и сострадания к нему, с бесконечным самоотвержением, для его восстановления в той славе, в какой он был сотворен, и спасения (сколько бы времени на это спасение не потребовалось) - недаром София в православной традиции никогда не персонифицировалась, а являлась образом Богоматери или Христа в их роли орудия Господня.
"Князь Сережа" скажет о Лизе, дочери Софьи, что она полюбила его "за беспредельность его падения" (13, 245). За их историей тоже двоящаяся реальность: бесконечного самоотвержения Лизы (Елизавета (евр.) - "Бог-клятва" - "клятва Бога" - "завет Господень", Господа, обещавшего спасение каждому, кто пожелает его получить, и за каждым сходящего в самую непроглядную бездну) - и гностическая история порождения Софии - Ахамот, искаженной Премудрости (Ахамот как превращение, разложение (мн. ч.) евр. Хохма), отторгнутого от Софии ее олицетворенного желания и устремления, выброшенного во внешний мрак, "которого нет, в небытие. Этот небытный мрак ничего не может родить и не может стать светом. Эта зловещая тишь зазвучать не может, ибо нет ее, нет кромешного мрака" 7. История Лизы - подобие истории Софьи ровно в той же степени, в какой история Ахамот есть подобие истории Софии. "Беспредельность падения" князя оборачивается мраком небытия, тогда как в версиловском искажении истины всегда присутствует потенция восстановления, и Лиза, бросающаяся в этот мрак "лишилася образа, жизни, всего, чем была и любила" (это говорит Карсавин об Ахамот - а вот что скажет Аркадий о Лизе в конце романа: "Но горькое, настоящее горькое слово предстоит мне сказать о сестре моей Лизе. Вот тут - так несчастье, да и чтo такое все мои неудачи перед ее горькой судьбой! Началось с того, что князь Сергей Петрович не выздоровел и, не дождавшись суда, умер в больнице. <…> Лиза осталась одна, с будущим своим ребенком. Она не плакала и с виду была даже спокойна; сделалась кротка, смиренна; но вся прежняя горячность ее сердца как будто разом куда-то в ней схоронилась. Она смиренно помогала маме, ходила за больным Андреем Петровичем, но стала ужасно неразговорчива, ни на кого и ни на что даже не взглядывала, как будто ей все равно, как будто она лишь проходит мимо. Когда Версилову сделалось легче, она начала много спать. Я приносил было ей книги, но она не читала их, она стала страшно худеть. <…> Так продолжалось до одного страшного случая: она упала с нашей лестницы, не высоко, всего с трех ступенек, но она выкинула, и болезнь ее продолжалась почти всю зиму. Теперь она уже встала с постели, но здоровью ее надолго нанесен удар. Она по-прежнему молчалива и задумчива, но с мамой начала понемногу говорить. <…> Ее будущее - загадка, а теперь я и взглянуть на нее не могу без боли" (13, 450-451). "Выкидыш" Софии - Ахамот, после неудавшейся попытки извлечения возлюбленного из мрака, буквально производит на свет выкидыш, недоносок, и замирает, истощившаяся в усилии, оказавшемся не по силам.
Мрак бездонный, видение бездны преследует Лизу на протяжении всего романа, и только нахождение рядом с матерью, Софией, способно утишать ее трепет. Идеалист, как и гностик, всегда раскалывает реальность мира, не видит его существенного единства, перед ним вечно маячат образы Высшей Реальности и низкой действительности, предстающие ему воплощенными в любимых им или отвергаемых им женщинах. Действительность для Версилова всегда отдавала сапогом, и первый образ действительности, которой была предпочтена молодым барчуком жена Макара Софья, это Анфиса Константиновна Сапожкова: Анфиса - (греч.) - цветущая, Константин (лат.) - постоянный - "постоянно цветущая действительность". Как подобие m-lle Сапожковой, только "в безмерно преувеличенном виде", воспринимает Версилов Катерину Николаевну Ахмакову, простоте, искренности и чистоте которой не верит, а находит в ней "все пороки", "обыкновенность", "развратность", не будучи в состоянии при этом противостоять могучему влечению к ней, в котором, была, конечно, совсем не одна только чувственность. Аркадий, потрясенный сценой встречи Ахмаковой с Версиловым, бросается к Ламберту с планом исцеления Версилова, в ходе которого "низменность" и "низость" Катерины Николаевны должна стать очевидной. Характерно при этом, что он убежден (и безусловно, здесь сказывается убежденность самого Версилова) в том, что Версилов бросил бы ее, если бы хоть раз обладал ею: "Этого человека надо непременно спасти, потому что кругом его… колдовство. Если бы она вышла за него, он бы наутро, после первой ночи, прогнал бы ее пинками… потому что это бывает. Потому что этакая насильственная, дикая любовь действует как припадок, как мертвая петля, как болезнь, и - чуть достиг удовлетворения - тотчас же упадает пелена и является противоположное чувство: отвращение и ненависть, желание истребить, раздавить" (13, 420). Подобная убежденность лежала в основе практик, применявшихся в некоторых гностических учениях: чтобы освободиться от привязанности к материальному миру, чтобы избавиться от его соблазнов, нужно их изжить, нужно осуществить все, что соблазняет, чтобы оно потеряло цену и не мешало духовным устремлениям личности.
Но сам же Аркадий и определит истинную природу Катерины Николаевны; он назовет ее "живая жизнь": "Андрей Петрович, слушайте: эта женщина есть то, что вы давеча у этого князя говорили про "живую жизнь", - помните? Вы говорили, что эта "живая жизнь" есть нечто до того прямое и простое, до того прямо на вас смотрящее, что именно из-за этой-то прямоты и ясности и невозможно поверить, чтоб это было именно то самое, чего мы всю жизнь с таким трудом ищем… Ну вот, с таким взглядом вы встретили и женщину-идеал и в совершенстве, в идеале признали - "все пороки"!" (13, 219). Само словосочетание "живая жизнь", очевидно, тоже восходит к гностическим текстам. Во всяком случае, в стилизации Л.П.Карсавина "последняя тайна" на пути к Незримому Богу носит имя, которое по-русски могло бы быть передано именно так 8.
Встретившись с истинной тайной, Божией тайной, которая тем больше тайна, чем больше явлена, Версилов принял ее за "секрет" и постарался как можно площе и примитивнее гностически "разгадать" неодолимую привлекательность Катерины Николаевны как притягательность "порочной женщины", как путы материи, как плен чувственного 9. Между тем, тайну "живой жизни", "последнюю тайну на пути к Незримому Богу" нужно не разгадать, а просто принять. Принять тайну спасенной, просветленной и обоженной Христом плоти, единой с духом, вместе с ним наследующей воскресение в жизнь вечную; плоти, которая есть храм духа, а не его "клетка", не его "тюрьма" и "темница", из которой дух должен вырваться любыми средствами - даже посредством растления и разложения своей "тюрьмы". Гностицизм - учение, не признающее целостности человека, целостности человечества 10, гностицизм - своего рода расчлененка мироздания, до конца последовательный раскол.
Образ, расколотый Версиловым, образ Макария и Андрея есть единый образ истинного мужа Софии, истинного сына России, ибо если прочитать образ по именам (а из образа, из лика удаляются черты, имеющие отношение только лишь ко времени, приметы преходящей истории, то есть отчества и фамилии), то надпись будет: блаженный муж.
В этом и состоит задача Версилова после смерти Макара - в себе воплотить и восстановить полноту образа (единого на двоих). Двойник восстает против "Макарова наследства" и задачи, возложенной отныне на плечи Версилова - восстановить целостность. Так сквозь текст героя пишется текст автора - используя смыслы, заключенные в слове и не задействованные героем.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Характерно, что Аркадий так и встретится с Макаром - как с некоей заменой Версилова: "В той комнатке, через залу, где прежде помещались мама и Лиза, очевидно был теперь кто-то другой. <…> Накануне мне пришла мысль, что там Версилов, тем более, что он скоро затем вошел ко мне <…>. И вдруг теперь оказывается, что в их прежней комнате живет какой-то человек и что человек этот - совсем не Версилов".
2 Надо заметить, что действие романа "Подросток" развивается все время на фоне истории дома Давидова, начиная со сравнения Версиловым себя с Давидом, а Макара с Урией и кончая историями Фамари и Ависаги.
3 В романе встреча Аркадия с Макаром описывается так: "Там сидел седой-преседой старик, с большой, ужасно белой бородой, и ясно было, что он давно уже там сидит" (13, 284). С белоснежно-седыми волосами и бородой изображался Бог-отец на иконах типа "Отечество" (например, Новгородская икона XIV века, хранящаяся ныне в Третьяковской галерее), канонически не одобряемых, но известных и особенно широко распространенных начиная с XVII в. Характерно сочетание "мудрости" и "седины" в Книге Премудрости Соломона: "мудрость есть седина для людей" (4,9), - говорит Соломон о достигших полноты и святости в нестаром еще возрасте: Версилов, говоря о браке Макара и Софьи заметит, что пятидесятилетний Макар "уже и тогда был непозволительно сед, стало быть, таким же седым на ней и женился…" (13, 109).
4 После встречи с Макаром Аркадий совсем иначе встречает свет заходящего солнца, который ранее ожидал с тоской и проклятием: "Я лежал лицом к стене и вдруг в углу увидел яркое, светлое пятно заходящего солнца, то самое пятно, которое я с таким проклятием ожидал давеча, и вот помню, вся душа моя как бы взыграла и как бы новый свет проник в мое сердце. Помню эту сладкую минуту и не хочу забыть. Это был лишь миг новой надежды и новой силы…" (13, 291) Прежде думая о солнце, как о "вращающемся шаре", который в свое время остынет, и все остынет с ним, и ледяные камни будут летать в пространстве (13, 49), Аркадий - сознательно или бессознательно - в заходящем солнце видел прообраз этой смерти, символ окончательной гибели. После разговора с Макаром, который весь посвящен смерти во Христе и надежде новой жизни, и тому, что "и по смерти любовь", заходящее солнце становится в сердце Аркадия символом Христа, Солнца правды, умирающего, чтобы воскреснуть, гаснущего затем, чтоб из гроба воссиял свет и просветил всю темную мглу, "преисподняя земли", чтобы во всем, во всякой вещи, торжествовало "благообразие". Недаром сцена начинается с того, что судорожно повернувшись от злобы и отвращения от предстоящего зрелища света заходящего солнца, Аркадий слышит слова Иисусовой молитвы, читаемой еще неведомым ему Макаром: "Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас" (13, 283-284).
5 Секрет - извращение, пародия тайны. Тайна есть истинное бытие вещи, и чем больше она явлена нам, открывается нам, тем больше мы можем осознать ее именно как тайну - об этом будет говорить Макар Аркадию. Секрет существует лишь до тех пор, пока сокрыт, секрет исчезает как секрет, будучи явлен.
6 Гностический миф, очевидно, связывался для Достоевского с масонством как его современным носителем. В случае Версилова и Ивана Карамазова эта связь наличествует не только в черновиках, но и в окончательном тексте произведений. Я говорю именно о мифе, а не о конкретных гностических учениях, имея в виду некоторые интуиции, самовоспроизводящиеся в истории и воплощающиеся в различных системах. Суть этих интуиций в определенных (пессимистических в пределах нашего мира) ответах на вопросы о существовании зла в мире, о наличии в человеке столь разнородных и противоречащих друг другу составляющих и, в связи с этим, о конечной судьбе этого странного мироздания, происхождение которого обычно в системах, развивающих эти интуиции, есть следствие случая или ошибки - своего рода "случайное семейство".
7 Л.П. Карсавин. София Земная и Горняя // Гностики или о "лжеименном знании". Киев, 1997. С. 350.
8 У Карсавина: Дзооэ-Дзои-Дзаппо. Возможно (греч.): ??? - жизнь, ??? - жизнь, ???- жить: "живая жизнь живущая". Л.П. Карсавин. Указ. изд. С. 354.
9 Взгляд Версилова на свои отношения с Ахмаковой находит себе удивительное соответствие в гностической системе Юстина, где творение мира происходит за счет соединения мужского и духовного принципа Элогима, не знающего сначала о наличии высшего божества (Иегова) и считающего себя Господом, с полуженщиной-полузмеем Израэлью, психически-материальным началом. Элогим, которого дух влечет вверх, после создания Эдема, устремляется к небесам, где обнаруживает высшего Бога и садится одесную его, несмотря на то, что ему жаль покидать свое творение и особенно свой дух в человеке. "Оставленная Израэль тщетно всеми прелестями своей красоты пытается возвратить себе Элогима. Тогда в ярости она решается выместить все на пневматическом элементе в человеке, и приказывает своим ангелам всячески, через посредство души, мучить дух в людях" (См.: В.В. Болотов. Лекции по истории древней церкви. Т. 2. М., 1994. С. 191). Людей пытается защитить Элогим - главным образом, подавая советы через разные посредствующие инстанции. В свете этого мифа понятно становится, когда Аркадий, первоначально смотревший на Ахмакову версиловскими глазами, говорит ей, что ожидал встретить "выведывающую змею" - выражение, на которое обратит внимание читателя сама героиня: "О нет, я тому только [смеюсь - Т.К.], что у вас такие ужасные слова… Ну, чтo такое "выведывающая змея"? - засмеялась она". Становится понятно и письмо, написанное Версиловым Ахмаковой после "признаний" Аркадия этому "понимающему человеку": "Милостивая государыня, Катерина Николаевна, как вы ни развратны, по природе вашей и по искусству вашему, но все же я думал, что вы сдержите ваши страсти и не посягнете по крайней мере на детей. Но вы и этого не устыдились" и т.д. Версилов как бы берет на себя роль Элогима, пытаясь оградить несмысленного человека от посягательств и мучительств Израэли. Характерно, что свою встречу с Ахмаковой Версилов описывает как "фатум" - неизбежную и непреодолимую судьбу: "С первой встречи она поразила его, как бы заколдовала чем-то. Это был фатум. Замечательно, что записывая и припоминая теперь, я не вспомню, чтоб он хоть раз употребил тогда слово "любовь", и то что он был "влюблен". Слово "фатум" я помню. <…> Все-де, чтo было в нем свободного, разом уничтожалось пред этой встречей, и человек навеки приковывался к женщине, которой совсем до него не было дела". Анализируя систему Юстина, В.В. Болотов пишет по поводу союза духовного и душевно-материального начала в человеке: "Дух попадает под тиранию души и плоти и всякая борьба между ними кончается победою последних. Мировая история есть ряд триумфов плоти и бесплодных мучительных усилий духа, хотя он развивает в борьбе всю свою энергию. Даже самое искупление не привносит в эти отношения нового оправдывающего их момента: дух, даже в лице Иисуса, достигает только своей автономии, но - не торжества над низшею природою, вследствие которого она обратилась бы в послушное орудие для осуществления его целей. "Израэль! возьми, что тебе принадлежит [так толковал Юстин слова Христа на кресте: "Жено, се сын твой" - как освобождение духа путем отдания, оставления тела и души - Т.К.]", - таков последний завет умирающего Мессии". (Указ. соч. С. 196). С этой точки зрения также можно рассмотреть заявление в конце романа о том, что от прежнего Версилова осталась лишь "половина" - и он не упоминает уже никогда об Ахмаковой, словно забыл ее вовсе.
10 В человеке, согласно учению гностиков, соединены несовместимые и непримиримые начала духа и плоти, но и все человечество (по учению Валентина, например) делится на "физиков" - плотских людей, "психиков" - душевных, "пневматиков" - духовных; "физики" уничтожатся в конце времен, "психики" найдут себе место в области пребывания Демиурга, творца низшего мира, если "соблюдут десять заповедей", "пневматикам" обеспечено вхождение в Плирому, для чего им надо любыми способами изжить в себе привязанность к материальному миру. Что-то сродное этому делению проскользнет в словах Версилова о "высшем культурном типе", выработавшемся в России - типе "всемирного боления за всех", к которому он "имеет честь принадлежать": "Нас, может быть, всего только тысяча человек - может, более, может, менее, - но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут - мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, не мало".
© Copyright Т.А. Касаткина, 2006.
Любое копирование, перепечатка, коммерческое использование материалов без разрешения автора является нарушением законодательства Российской Федерации.