Понятие "кенозис" уже использовалось в анализе творчества Достоевского. Так, несколько лет назад была опубликована небольшая, но очень насыщенная по смыслу работа В.А.Котельникова "Кенозис как творческий мотив у Достоевского" 1. В ней приводятся необходимые сведения о неоднозначном отношении исследователей к так называемой "русской кенотической традиции", ставится вопрос о присутствии ее у Достоевского и, в частности, в образе князя Мышкина. Попробую высказать некоторые соображения в развитие этой темы.
Возникновение понятия "кенозис" связывают обычно с посланием св. апостола Павла к филиппийцам, где в главе второй говорится об Иисусе Христе, что Он ejkevnwse - в церковнославянском тексте - "умалил" (вариант: "истощил"), в русском переводе - "уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек, Смирив Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной" (Фил. 2, 7 - 8). Представление о спасительности уничижения, о силе слабости вообще было характерно для апостола, получившего имя Paulus - т. е. малый, небольшой, незначительный 2. В Первом послании к коринфянам он писал: "Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; И незнатное мира и уничиженное и ничего не значущее избрал Бог, чтобы упразднить значущее" (1 Кор. 1, 27 - 28); "Сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе" (15, 43). Во Втором послании к коринфянам: "Если должно (мне) хвалиться, то буду хвалиться немощью моею" (2 Кор. 11, 30); "<…> ибо, когда я немощен, тогда силен" (12, 10).
В опубликованной в начале XX века работе М.М.Тареева "Уничижение Христа" 3 говорится, что "<…> продолжительные и тяжелые гонения постепенно воспитывали в христианах глубокую любовь к уничиженному образу Христа" (с. 49). "Вероопределение I и II вселенских соборов сделало необходимым для изъяснения тайны богочеловеческой жизни учение о кенозисе; с этого времени "теория кенозиса" составляет отличительную принадлежность православных христологий; с этого времени изложение учения о лице Иисуса Христа всякий раз переходит в учение о кенозисе, как только хотели дать более церковные формулы, - не только описать ее, но и объяснить" (с. 60). Особо выдающаяся роль в "раскрытии идеи кенозиса", "православного учения о самоуничижении Иисуса Христа" (с. 65) принадлежит св. Кириллу Александрийскому (V в.). Он учил, что "все таинство домостроительства состоит в истощании и уничижении Сына Божия" (с. 67). Проявлениями уничижения Иисуса Христа св. Кирилл называет "<…> рождение от жены (Девы), постепенность возрастания и развития, голод, жажду, неведение, страх и самую смерть" (с. 93). Впоследствии Иоанн Дамаскин (VII в.) добавил к этому перечню "утомление, труд, слезу, тление, уклонение от смерти, <…> предсмертную муку, от которой происходит пот, капли крови и пр." (с. 132).
В контексте учения о кенозисе св. Кирилл ставил вопрос о соотношении в Христе божественного и человеческого знания: "<…> один и тот же Христос мог знать что-либо по-божески и не знать по-человечески. Не то, чтобы Он в одинаковом смысле дважды знал или знал и не знал; но дважды Он знал в различных смыслах, подобно тому как можно знать умом и сердцем и можно, зная умом, не знать сердцем, можно понимать и не представлять. Что сказано о знании, то должно относить и к прочим свойствам" (c. 100).
Свой обзор М.М.Тареев заключает признанием: "Мы вынуждены поставить на вид, что церковное учение о кенозисе невозможно привести в одну систему, обнимающую все типы церковного учения, из которых каждый носит своеобразные черты и представляет более или менее замкнутый круг. Общего в них лишь то, что дано в церковных формулах <…>" (с. 133).
Очевидно, в известной мере можно говорить о национальной, эпохальной и личной восприимчивости к кенотическим представлениям. Как известно, Георгий Федотов обратил внимание на повышенное внимание к уничиженному (кенотическому) образу Христа как на очень важную для русского религиозного сознания черту. "Этот образ отпечатлелся неизгладимо в мирянской святости, которая составляет особое призвание русской церкви" 4.
Эпохальные предпосылки, способствующие особой чувствительности к кенотическому образу Христа, связаны с переживаемым большими группами людей унижением. Так было с христианами в первые века существования христианства или с массами русской эмиграции в XX столетии. О наших соотечественниках, которые вдруг потеряли все, "<…> которые были ранены очень глубоко и поэтому так уязвимы", Антоний, митрополит Сурожский, писал: "они вдруг обнаружили, что по любви к человеку Бог захотел стать именно таковым: беззащитным, до конца уязвимым, бессильным, безвластным, презренным для тех людей, которые верят только в победу силы" 5.
Что касается до личной восприимчивости к уничиженному образу Христа и к унижению вообще, то к этому Достоевский был предрасположен с юных лет своей жизни. При нем "ругал Христа по-матерну" Белинский 6, что производило очень тяжелое впечатление на начинающего писателя. Проблема унижения ставилась им уже в самом первом произведении - романе "Бедные люди", и впоследствии он заслужил репутацию певца "униженных и оскорбленных". Собственная гордость, амбициозность молодого Достоевского делала его особенно уязвимым и давала ему необходимый нравственно-эмоциональный опыт. После триумфального дебюта ему пришлось пережить резкое охлаждение со стороны Белинского и его окружения, насмешки и травлю. Впоследствии столичному литератору, офицеру, окончившему высшее военное училище и офицерские классы (что можно приравнять к академии), служившему при военном министерстве, суждено было стать сначала каторжником, а потом солдатом в линейном батальоне, куда ссылали за всякие провинности 7. Здесь Достоевскому пришлось пройти фельдфебельскую науку, не исключавшую "затрещин", "зуботычин" и "подзатыльников" 8. В одних воспоминаниях о жизни писателя в Семипалатинске в качестве примера того, "<…> сколько мелких, но жестоких уколов приходилось испытывать самолюбию Достоевского", рассказывается такой случай: "Достоевский был у кого-то на "вечере" и вышел зачем-то в прихожую, где в ту минуту раздевался только что пришедший офицер. Бравый воин, увидя солдата, тотчас же подставил ему свою спину. Достоевский, не говоря ни слова, снял с него шинель, а потом с тем же офицером вошел в гостиную" 9. Данный эпизод из своей жизни писатель использовал в романе "Идиот" (Настасья Филипповна принимает князя Мышкина за лакея, сбрасывает шубу ему на руки и бранит при этом - VIII, 86).
Я не берусь решать, насколько кенотические представления свойственны были Древней Руси, но в XVIII - XIX вв. они присутствуют и в церковной и в светской литературах. Так, любимый Достоевским свт. Тихон Задонский писал: "Образ спасительного Рождества Христова на память приводит нам, како Бог безначальный начался, и невидимый показался, и невещественный воплотился, и неосязаемый осязался, и ветхий деньми младенствовал, и всесильный бессильным сотворился, и содержай в руце Своей вси концы земли матерними руками носился, и даяй пищу всякой плоти матерним млеком питался, и одейся светом яко ризою, пеленами младенческими повивался. О чудо - Бог младенствовал! Мене ради и тебе, человече, сотворил сие Господь наш" 10. Важность этой темы для свт. Тихона отмечена протоиереем Г. Флоровским: "Есть особенная настойчивость и некий импрессионизм у Тихона, когда он говорит об Уничижении и Страстях" 11. О том, что Достоевский также обратил внимание на акцентированность темы уничижения Христа в сочинениях свт. Тихона Задонского, свидетельствует, на мой взгляд, одно место в главе "У Тихона", не вошедшей в основной текст романа "Бесы". Здесь в беседе старца Тихона со Ставрогиным есть такой момент:
" - Креста твоего, господи, да не постыжуся, - почти прошептал Тихон, каким-то страстным шепотом и склоняя еще более голову. Уголки губ его вдруг задвигались нервно и быстро" (XI, 10).
В 1857 г. в "Русской Беседе" было опубликовано стихотворение Ф.И.Тютчева "Эти бедные селенья…" (1855), в котором представлена столь запоминающаяся картина того, как
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
Через год А.С.Хомяков написал стихотворение "Широка, необозрима…" (1858), где книжник так формулирует претензии к Христу:
Это ль царь ваш? Слабый, бледный
Рыбаками окружен?
Для чего он в ризе бедной?
И зачем не мчится он,
Силу божью обличая,
Весь одеян черной мглой
Пламенея и сверкая,
Над трепещущей землей? 12
Значимость кенотических представлений для Достоевского своеобразно фиксирует католический автор о. Диво Барсотти - в форме критической констатации: "<…> Бог Достоевского это Бог без силы: Он слаб <…> Он не столько возвышает людей до Себя, сколько Сам нисходит и становится товарищем и другом бедных, отверженных, всех тех, кого отторгает мир" 13. "Сам Христос, Которого он (Достоевский. - А. К.) любил безумно, выходит у него Богом, Которому как будто не хватает всемогущества" 14. Не вступая в полемику, ограничусь лишь указанием на то, что для Достоевского, как и для Хомякова, например, в том, что делает Иисус Христос, важно адресованное людям предложение любовного и свободного принятия Истины.
Образ князя Мышкина, деятельность которого и христианская сущность подвергаются нередко столь резкой критике, по-моему, не может быть понят без учета его кенотического контекста. Конечно же, понятие "кенозис" имеет вполне определенное богословское значение и если может использоваться применительно к человеку, литературному герою, то с существенными оговорками. Бог умалил. Истощил, уничижил Себя, став человеком. Человек же в этом отношении может подражать Богу, ставя себя ниже других людей. Как писал свт. Тихон Задонский: "Вода всегда с гор вниз течет, и Божия благодать с небесных гор в праздное, умаленное и низкое сердце нисходит" 15.
Идея умаления, истощания содержится уже в сочетании имени и фамилии героя - Лев Мышкин. Он входит в роман с признанием: "Мне кажется, я последний" (VIII, 8), имея в виду, что на нем прерывается род, но когда он вторично использует данное выражение применительно к генеральше Епанчиной ("<…> тоже последняя в своем роде…" - VIII, 9), Рогожин и Лебедев смеются этому как саморазоблачению. И князь действительно считает себя "последним из последних в нравственном отношении" (VIII, 210). "Возможность любви к нему, "к такому человеку, как он", он почел бы делом чудовищным" (VIII, 301). "Собственное свое влияние он считал по некоторым причинам весьма негодным, - не из самоумаления, а по некоторому особому взгляду на вещи" (VIII, 257). Здесь имеется в виду нарочитое, а не искреннее самоумаление, последнее о себе ничего не знает. Пример нарочитого шутовского самоумаления представляет Лебедев, когда меняет местами свои имя и отчество. Князь удивляется, зачем он это делает:
" - Из самоумаления - прошептал Лебедев <…> - Эх, какое тут самоумаление!" - огорченно восклицает Мышкин (VIII, 165). Подобно Христу и его ученикам, Мышкин подвергается многочисленным оскорблениям, вплоть до пощечины, полученной от Гани. Характеристики, которые ему дают другие герои, беспощадно презрительны. Так, генерал Епанчин аттестует его своей семье: "<…> этот последний в роде князь Мышкин <…> не больше как жалкий идиот и почти что нищий и принимает подаяние на бедность. <…> Совершенный ребенок, и даже такой жалкий; <…> чуть не плачет" (VIII, 44). Мышкину намекают на то, что он "осел" (VIII, 49), при нем говорят, что он "осовел" (VIII, 54), отзываются о нем, что "простоват", "смешон" (VIII, 66), "олух!" (VIII, 86), "овца" (VIII, 99), "младенец" (VIII, 142), "князек и дурачок" (VIII, 150), "чудак" (VIII, 152), "малый хоть немного и того", "дурак" (VIII, 153), "уродик", "идиот" (VIII, 264, 274), "дрянной идиотишка" (VIII, 273), "жених невозможный и немыслимый", который может уронить и разбить что-нибудь при гостях или сам "шлепнуться" (VIII, 389, 390), "этот князишка - больной идиот, второе - дурак, ни света не знает, ни места в свете не имеет: кому его покажешь, куда приткнешь?" (VIII, 421), "несчастный сумасброд", "жалкий безумец" (VIII, 485). И наконец, последнее слово основной части романа звучит как приговор: "Идиот!" (VIII, 507).
Но самое интересное, что фамильярному снижению образа героя служат авторские характеристики. Описание поведения князя, когда его таскает за собой генерал Иволгин, заставляет вспомнить эпизод с Ноздревым и "фетюком" Мижуевым из "Мертвых душ" Гоголя: "князь решился окончательно убежать", но не убежал, а "уныло заметил" (VIII, 109), "пробормотал", а в ответ ему "бормотал генерал" (VIII, 110). Автор сообщает нам, что князь "вдруг весь покраснел", когда Фердыщенко высказал убеждение в том, "что нет даже такого самого честного человека, который бы хоть раз в жизни чего-нибудь не украл" (VIII, 123). Опять же от автора мы узнаем, что князь говорит "дрожащим, робким голосом" (VIII, 138), пишет довольно бестолковую записку" (VIII, 157), его модное платье может вызвать улыбку из-за проявленного недостатка вкуса (VIII, 159; Лизавета Прокофьевна замечает: "Фасону даже не умел со вкусом выбрать!.." - VIII, 268). Жалкое впечатление производит картина, как "<…> он опять шел бледный, слабый, страдающий, взволнованный; колена его дрожали, и смутная, потерянная улыбка бродила на посинелых губах его <…>" (VIII, 192). Мышкин смотрит на Бурдовского, "выпучив глаза" (VIII, 217), он "лепечет" (VIII, 381, 500), "промямлил" (VIII, 417), опять "бормотал" (VIII, 435), вообще проявляет косноязычие - "он задохся и умолк" (VIII, 425), слушает "раскрыв рот" (VIII, 450), во время припадка он (или дух, который в нем) издает "дикий крик" (VIII, 459). Писарский талант князя и его неумение играть в благородную игру - в шахматы - и, наоборот, ловкость в игре в карты - "в дурака" - также достаточно красноречиво его характеризуют.
Что еще более существенно, в романе с самого начала в связи с образом Мышкина вводится мотив неудачи. После представления героя Лебедев говорит, что фамилия "Мышкин" встречается у Карамзина в "Истории государства Российского" (VIII, 8). А там рассказывается, как некий Мышкин пытался построить храм Успения Богородицы, но из-за ошибки в приготовлении материала церковь обрушилась 16. В этом обычно видят намек на авторское отношение к деятельности Мышкина в романе.
Зачем Достоевский делает своего героя "неудачником"? Что ему помешало поступить так, как поступил, например, Чернышевский, который в романе "Что делать?" показал, как его новые люди успешно решают все возникающие перед ними проблемы? Очевидно, и здесь сказались кенотические представления Достоевского: позорной казни был предан сам Иисус Христос, и с креста Он не сошел, несмотря на предложения сделать это, чтобы явить силу. Впоследствии были умерщвлены и Его ближайшие последователи. В XX веке митрополит Сурожский Антоний еще раз напомнил о трудности дела христианина: "<…> мы должны быть очень осторожны, когда думаем о христианской деятельности как о такой деятельности, которая целесообразна, планомерна, успешна, которая обращена к определенной цели и ее достигает, которая так проводится, что венчается успехом" 17. И еще: "Думать, что вы пройдете свой путь безошибочно, просто неразумно. По-моему, святитель Тихон Задонский говорил, что в Царство Небесное идут не от победы к победе, а от поражения к поражению, только доходят те, которые после каждого поражения встают и идут дальше" 18. Мне не хотелось бы, чтобы цитата из работы митрополита Антония стала точкой, снимающей реально существующую в связи с истолкованием образа кн. Мышкина проблему. Это противоречило бы и содержанию мысли митр. Антония и характерной для Достоевского диалогической манере мышления. В.А.Котельников справедливо замечает: "Развертывание мотива (кенозиса - А.К.) в романах сопровождается неизбежными осложнениями и трансформациями - морального и психологического порядка".
И дальше исследователь показывает, как он трактует эти неизбежные осложнения: "Один из случаев - столкновение кенотической воли с слабым, косным телесно-чувственным естеством человека. Даже "Князь-Христос", призванный "безраздельно и беззаветно отдать свое "я", признается однажды, в ответ на вызов Аглаи спасти Настасью Филипповну: "Я не могу так пожертвовать собой, хоть я и хотел один раз и… может быть, и теперь хочу" (VIII, 363).
Раздвоенность смиренно-страстной личности Мышкина и двойственность страстно-смиренной личности Настасьи Филипповны обнаруживают, что в них рядом с "человеком внутренним", духовным, остается непросветленным и непреодоленным "человек внешний", плотский, тленный. Оба героя только потому и гибнут, физически и душевно, что с высот, достигнутых в кенотическом восхождении к Христу, страшно срываются в тварность" 19.
Относительно того, что Мышкин не может пожертвовать собой, следует заметить, что он таки жертвует: говорит, что не может, но на деле жертвует собой. Относительно его срыва в тварность приведу мнение М.М.Тареева. В своей работе "Ф.М.Достоевский" он упрекает Мышкина как раз в обратном - в том, что в нем слабо развито "чувство земли" 20, что он не смог выбрать между Аглаей и Настасьей Филипповной - т. е. полюбить сильно одну женщину.
"Вот откуда вина князя. Живой-святой во всех отношениях, князь в единственном отношении оказался мертвой мумией - в том отношении, в котором он раздвоился, раскололся на два полюса, в отношении к женщине.
Совмещение двух полюсов, "двух любовей" в одном сердце в данном случае служит несомненным свидетельством природной немощи, ненормальности" 21. М.М.Тареев также считает, что: "Идиотизм князя образует изначальную его природную неполноту, ненормальность, тогда как вполне живой святой человек должен быть природно-нормальным" 22.
Интересно отметить, что это пишет автор работы "Уничижение Христа": он не видит никакой связи между "ненормальностью", неполноценностью князя и самоумалением, которому подверг себя Сын Божий. На мой взгляд, эта связь существует и носит принципиальный для понимания образа Мышкина характер.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1996. Т. 13. С. 194 - 200. См. также: Webster A. The Exemplary Kenotic Holiness of Prince Myshkin in Dostoevsky's The Idiot // St. Vladimir's Theological Quarterly. Vol. 28. 1984. N 3. Pp. 189 - 216. Кунильский А. Е. Принцип "снижения" в поэтике Достоевского: (роман "Идиот") // Жанр и композиция литературного произведения. Петрозаводск, 1983. С. 28 - 52.
2 Дворецкий И. Х. Латино-русский словарь. М., 1976. С. 733.
3 Тареев М. М., проф. Уничижение Христа // Тареев М. М., проф. Основы христианства. 2-е изд. Сергиев Посад, 1908. Т. I. В данном фрагменте моей статьи ссылки на соответствующие страницы работы М. М. Тареева даются в скобках после цитат.
4 Федотов Г. П. Святые Древней Руси (X - XVII ст.). Paris, 1931. С. 250. Противоположное мнение высказал норвежский ученый Юстин Бёртнес. Критикуя утверждение Г. Федотова, он пишет: ""Русская кенотическая традиция", о которой сейчас так любят говорить на Западе, - это скорее продукт либерального богословия на Западе, подхвачена Федотовым и им же перенесена в область изучения древнерусской литературы" (Бёртнес, Юстин. Русский кенотизм: к переоценке одного понятия // 5 Евангельский текст в русской литературе XVIII - XX веков: Цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр. Петрозаводск, 1994. С. 65).
5 Антоний, митр. Сурожский. Человек перед Богом. 2-е изд., доп. <Б. м.> Паломник, 2001. С. 364.
6 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1974. Т. XI. С. 73. Ср.: Т. XXI. С. 11. В дальнейшем ссылки на это издание даются в скобках (римская цифра обозначает том, арабская - страницу).
7 Достоевский в забытых и неизвестных воспоминаниях современников. СПб., 1993. С. 120.
8 Там же. Сс. 88, 102.
9 Там же. С. 79.
10 Творения Иже во святых отца нашего Тихона Задонского. Сокровище духовное. М., 1994. С. 363.
11 Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж. 1937. С. 125.
12 Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 142.
13 Барсотти, Диво о. Достоевский: Христос - страсть жизни. М., 1999. С. 191 - 192.
14 Там же. С. 245.
15 Творения Иже во святых отца нашего Тихона Задонского. С. 319.
16 См.: Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. VI. Гл. II. Прим. 101.
17 Антоний, митр. Сурожский. Указ. соч. С. 59.
18 Там же. С. 76.
19 Котельников В. А. Указ. соч. С. 199 - 200.
20 Тареев М. М., проф. Ф. М. Достоевский // Тареев М. М., проф. Основы христианства. 2-е изд. Сергиев Посад, 1908. Т. IV. С. 277.
21 Там же.
22 Там же. С. 256.
