Влияние Даля на Мельникова - общеизвестный факт, как и то, что именно Даль создал его псевдоним - Печерский - и во многом определил специфику его литературного творчества. Однако менее известно то, что это влияние не ограничивалось человеческими контактами, оно проявилось и эстетическом, поэтическом уровне, и поэтому очень интересно и важно проследить, какие конкретные формы имело это миметическое взаимодействие.
Появление в дилогии множества диалектных, разговорных слов и выражений обычно связывают с влиянием на творчество Мельникова-Печерского народной речевой стихии, отраженной в речи Андрея Печерского. Мельникову исследователями неизменно ставится в позитив знание им народа, близость к народу и т.п. Это все, несомненно, так, но также стоит обратить внимание на то, что в толкованиях тех или иных слов и выражений Мельников-Печерский явно систематически ориентируется на словарь Даля или отталкивается от словарных статей и создает образные, выразительные комментарии в сказовой манере. Именно Даль, а не абстрактно понимаемое "народное влияние" помог ему в формировании текстовых образов дилогии.
Как уже отмечалось в литературоведении, "народная речь автора бессмертного "Толкового словаря" - В.И.Даля не могла не оказать своего воздействия на язык современных ему и последующих писателей-реалистов" . (Обсуждаемый вопрос несводим к словарю Даля. Заслуживает внимания проблема творческого взаимодействия далевских художественных произведений и произведений Мельникова. Специальный сравнительный анализ возможен и в отношении "Пословиц русского народа" и текстов Мельникова.)
Близость словаря Даля и романов Мельникова-Печерского особенно явна в тех случаях, когда автор дилогии дает сноски и подстрочные примечания, объясняя смысл некоторых слов, употребляемых в тексте. Эти трактовки иногда совпадают с материалами словарных статей Даля частично или полностью, а иногда являются оригинальными. Вероятнее всего, многие объяснения значения слов Мельников-Печерский брал непосредственно у Даля, а другие создавал сам по аналогии, тоже обладая обширной культурологической эрудицией и природным филологическим чутьем.
Примеров подстрочных объяснений значения слов в дилогии достаточно много. Ряд примечаний практически полностью совпадает со статьями словаря Даля. Например, горянщина - "крупный щепной товар: обручи, дуги, лопаты, оглобли и т.п.". У Даля - "крупный щепенный товар: лады, клепки, обручи, лопаты, дуги, совки, оглобли и пр.". Дубец - "розга". У Даля - "прут, розга". Кочета - "петухи". У Даля - "кур, петух" и т.п.
Но большая часть примечаний автора все же отличается от определений Даля; разница состоит не в принципиально различной трактовке значений слов, а в способе объяснения этих значений, позволяющем усмотреть особенности стилевой манеры П.И.Мельникова. Так, слово "галка" означает, как поясняется в подстрочнике, "крестьян Галицкого и других уездов Костромской губернии". У Даля галка - "костромской плотник, большей частью из Галича". Как видим, Мельников дает здесь более широкую трактовку понятию, не привязывая его к одной конкретной профессии (плотник). Соответственно читателем осмысливается облик его персонажа. Сравнение в тексте возникает не случайно. Описывая заволжан как людей основательных, досужих и умелых, рассказчик подчеркивает, что есть и другие, такие, как галка, не выдержавшие трудностей и отправившиеся плотничать в чужую сторону. Заволжанин, напротив, в родных местах "сумел приняться за выгодный промысел. Вареги зачал вязать, поярок валять, шляпы да сапоги из него делать, шапки шить, топоры да гвозди ковать, весовые коромысла чуть не на всю Россию делать. А коромысла-то какие! Хоть в аптеку бери - сделано верно". Таким образом, подстрочный комментарий акцентирует внимание на обозначенном выше сравнении. Это сравнение затем будет продолжено. "Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть такие где-то на "Горах"". Горами, как поясняется в подстрочном комментарии, "зовут правую сторону Волги". Здесь чувствуется простодушное лукавство рассказчика. Трудно поверить, что заволжане не имеют четкого представления о черных избах и соломенных крышах, учитывая обязательную разницу в их материальном положении. К тому же, слишком преувеличено противопоставление Заволжья и "Гор"; горы оказываются "где-то", словно в фольклорном тридевятом царстве, о котором многое можно знать только понаслышке. Для Печерского заволжский край является родным, "своим", соответственно, весь остальной мир в рамках его эпического сознания оказывается чужой-дальней стороной, и Горы в том числе. Это предположение скоро подтверждается в тексте. Описывая баню Чапурина, повествователь называет ее "белой": "Высокая, белая, светлая, просторная, она и снаружи смотрела дворянскою, а внутри все было чисто и хорошо прибрано. Липовые полки, лавки и самый пол по нескольку раз в год строгались скобелем, окна в бане были большие, со стеклами, и чистый передбанник прирублен был". "Белою, - комментирутся в подстрочнике, - называется баня с дымовою трубой, а не курная, которую зовут обыкновенно черною". Значение слова знает не только писатель, составляющий комментарии, но и рассказчик, и другие заволжане, раз употребляет его, следовательно, он все же лукавил в описанном выше эпизоде, и именно подстрочник заставляет обратить внимание на этот факт. Описывая зимники, сооружения для ночных зимовок в лесу, повествователь поясняет: "И окно, и дверь, и дымволок заменяются одним отверстием в зимнице, оно прорублено вровень с землей, в аршин вышины, со створками, над которыми остается оконцо для дымовой тяги". Дымволок - не что иное как "отверстие в потолке или в стене черной избы для выхода дыма". Этими черными избами с земляным полом и без окон пользуются жители Заволжья, хотя, по словам рассказчика, только слышали об их существовании где-то на Горах.
Упоминая о "путике", автор поясняет, что это "прямая длинная городьба из прясел. По обоим концам путика вырывают ямы и прикрывают их хворостом либо еловыми лапами. Лось или олень, подойдя к путику, никогда не перескочит через него, но непременно пойдет вдоль, ища прохода. Таким образом зверь и попадает в яму". У Даля - "Прямая, прясельная или засечная городьба на большое расстояние, с воротами, по местам, в которых выкопана яма, прикрытая хворостом, лось или олень, наткнувшись на путик, идет вдоль его, ища прохода, и попадает в яму". Объяснения практически идентичны, явной является ориентация Мельникова-Печерского на словарную статью Даля. Но при этом описание поведения зверя перед путиком - элемент сказового характера. У Даля объясняется сам механизм лова зверя, Печерский это описание поэтизирует, о чем, к примеру, свидетельствует расхожая метафора "еловые лапы". Рассказчик подчеркивает суть хитрости: зверю не придет в голову подозревать подвох, он не перепрыгнет через путик, этим и пользуются наблюдательные, сметливые жители заволжских лесов при ловле оленя или лося. Дикая корова - "Так за Волгой называют лосей". У Даля подобное обозначение отсутствует. Автор поясняет, что слово в данном случае употребляется в окказиональном значении, это специфическая примета речи заволжанина, а, следовательно, и Андрея Печерского.
У Мельникова: "За Волгой нет особых пастбищ и выгонов. Скот все лето по лесу пасется. Коням нарочно боталы да глухари на шею надевают, чтоб, когда понадобится лошадь хозяину, по звону ее скорее можно было сыскать". Ботало в комментарии автора - "вроде деревянного колокола, а глухарь, или бухарь,- металлический полый шар, в котором до заклепки кладут камешек. Это вроде большого бубенчика". У Даля - "деревянный звонок, или род глухого колокольчика, побрякушки, согнутой из железного или медного листа; ботало привешивается к шее всякого скота, для наслышки в лесу". Данное толкование значения слова в тексте очень своеобразно. Печерский пытается создать у читателя представление о предмете, оживляя в его сознании другой, более понятный образ бубенчика, "вроде" которого выглядит ботало. Заменяя слово "род" на "вроде", автор сразу меняет стилевую окраску описания: из научного текст становится сказовым, стиль - разговорным. В краткий комментарий вклинивается и описание технологии изготовления ботала с "камешком" внутри. Это даже заставляет читателя представить себе звук, издаваемый ударами камешка о металлические стенки. Авторский комментарий, таким образом, актуализирует весь необходимый для понимания того или иного пояснения читательский жизненный опыт.
Зачастую идеализируя заволжский мир, Печерский видит и его недостатки, но объясняет он их неким внешним растлевающим влиянием. Приверженность Заволжья "доброй старине", к примеру, выражается и в том, что здесь никогда не было пастухов, скотина паслась "беспастушно", "слыхом не было слыхано, чтобы где-нибудь лошадь угнали". "По Заволжью лошадей тогда только начали красть, как учредили особую должность комиссаров по пресечению конокрадства. Должно быть, ворам стало совестно, что ради их особых чиновников наслали и они даром казенное жалованье берут. Не пропадай же даром казна государева - давай и мы лошадок красть". Это ироничное замечание рассказчика сопровождается не менее ироничным комментарием автора: "Этих чиновников (теперь должность комиссаров упразднена) обыкновенно звали "конокрадами". Что в Заволжье конокрадство, дотоле неслыханное, началось с учреждения этой должности, вовсе для того края ненужной (в сороковых годах), это положительный факт". Следует отметить, что в подобных комментариях особенно явно разделение внешнего и внутреннего авторов произведения. Мельников подтверждает правоту Печерского. Данный комментарий выполнен не в стиле словарной статьи, так как комментируется не значение слова, а смысл исторического факта; в то же время, он близок Далю по духу, так как в Толковом словаре живого великорусского языка встречается достаточно большое количество оценочных суждений его автора.
В ряде случаев имеют место существенные расхождения в трактовке значений слов Далем и Мельниковым. Описывая деревни, жители которых занимались изготовлением валеной обуви, Печерский создает своеобразную картину: "Кто езжал зимней порой по той стороне, тот видал, что там в каждом дому по скатам тесовых кровель, лицом к северу, рядами разложены сотни, тысячи белых валенок, а перед домами стоит множество "суковаток", у каждой десятка по два рогулей, и на каждой рогулине по валенку висит. Это мягкий товар промораживают, чтоб бело да казисто на покупателя смотрел". Суковатка - "семи-восьмигодовалая елка, у которой облуплена кора и окорочены сучья, в виде рогулек. Суховатку ставят в сугроб комлем кверху и на рогульки развешивают валенки". У Даля - "Суковатка, суковатая палка, или островь. Суковатня ж. моск. влад. срубленая ёлка, на которой покидаются с одной стороны подрубленные сучья, для соломенных крыш". Во-первых, Печерский описывает в примечании совершенно другое, нежели у Даля, применение суковатки; во-вторых, вновь толкование опирается на образность ("в виде рогулек"). Автором обрисована очень колоритная картинка, рождающая в сознании читателя яркий зрительный образ. Белый снег, везде лежат и висят белые валенки, "белой кружевиной" оседает пар из открытых дверей катален.
По заволжским лесам можно найти много "деревянных двухсаженных крестов". Этот факт автор комментирует так: "За Волгой, на дорогах, в полях и лесах, особенно на перекрестках, стоят высокие, сажени в полторы или две, осьмиконечные кресты, иногда по нескольку рядом. Есть обычай тайно от всех срубить крест и ночью поставить его на перекрестке. Кто перед тем крестом помолится, того молитва пойдет за срубившего крест". Не случайно в тексте подобные кресты признаются наставленными "по обычаю благочестивой старины": комментарий делает очевидным, что ставились кресты тайно, были символами истинной веры, глубокой и сокровенной. Очевидно то, что в одиночку срубить крест в полторы-две сажени, принести и установить тайно в определенном месте физически непросто; это своеобразное мирское страдание за веру, добровольное подвижничество, свойственное заволжанам.
В сознании заволжан христианские религиозные чувства сопрягаются, органично переплетаются с языческим мироощущением. Плутающий в лесу Чапурин объясняет возможный ночной набег волков тем, что "завтра ихний день: звериный царь именинник". "День 18 февраля в заволжском простонародье зовется львиным днем, - объясняется в комментарии. - Это, по тамошнему поверью, праздник звериного царя, его именины. На свои именины лев все разрешает своим подданным. К тому дню волки свадьбы свои пригоняют". Живя в согласии с природой, заволжские жители не только принимают ее щедрые дары, но и готовы столкнуться с ее суровостью. Неурожайные земли, зимние морозы, несущие смертельную опасность заблудившимся путникам, и многое другое эпически просто объясняется старинными преданиями, подобными сказанию о Матери Сырой Земле и рождении всего сущего от ее союза с Ярилой. Подобная контаминация христианства и язычества свойственна русскому характеру в целом.
Весьма характерен в обсуждаемом аспекте фрагмент романа "В лесах", где описывается крик пугача. "Ночь надвигалась. Красное зарево костров, освещая низины леса, усиливало мрак в его вершинах и по сторонам. С треском горевших ветвей ельника и фырканьем лошадей смешались лесные голоса... Ровно плачет ребенок, запищал где-то сыч, потом вдали послышался тоскливый крик, будто человек в отчаянном боренье со смертью зовет к себе на помощь: то были крики пугача". Комментарий предельно короток: пугач - "филин". Даль дает гораздо более развернутую характеристику: "большой ушастый филин, Strix bubo; он же леший, завывает и рассыпается хохотом. Пугач (филин) не к добру кричит (хохочет)". В данном случае краткий комментарий вполне уместен, так как перед употреблением слова автор подробно поэтически описывает особенности крика филина. Здесь словно все сделано словно наоборот. Казалось бы, в тексте должно быть упоминание о том, что кричит пугач, а в комментарии - как это происходит. Но описание крика приводит рассказчик, так как оно более уместно именно в тексте романа, оно логично завершает описание ночного леса, пугающего Чапурина и его спутников. Пожалуй, никакой комментарий не опишет крик филина так точно, как сравнение его с предсмертным криком отчаявшегося человека. Поэтому комментарий включает только одно слово, называющее пугача более привычным и понятным читателю словом.
Еще одно пугающее заволжан явление - "бесовы огни", которые по ночам горят на чарусах, "ровно свечи теплятся". Это явление автор объясняет просто: "болотные огни". Чаруса у лесников слывет местом нечистым, заколдованным, там болотница заманивает человека в свои бесовские объятия. Рассказчик не может дать сколько-нибудь внятного объяснения огням на болоте, он полностью доверяет старинным преданиям; писатель же в подстрочном комментарии дает объяснение. В эпизоде, где Чапурин решает с лесниками, кто поедет с ним, появляется слово "зепь": чтобы бросить жребий, каждый из лесников вынимает из зепи по грошу, Захар и надкусывает один из них, а затем бросает все в шапку. В комментарии автора зепь - "кожаная, иногда холщовая, мошна привесная, а если носится за пазухой, то прикрепленная к зипуну тесемкой или ремешком. В зепи держат деньги и паспорт". У Даля - "ж. ниж. перм. карман, мошна; сумка, котомка; карман-лакомка, привесный; калита". Фактическое объяснение слова у Даля и Мельникова-Печерского очень близки, но для последнего не менее важны некоторые детали этнографического характера - место прикрепления мошны, ее обычное наполнение. Лесники не расстаются со своим богатством ни зимой, ни летом, носят сбережения и документы в зепи, не доверяя всяким тайным местам. Таким образом, это уже не просто объяснение значения слова, а элемент психологической характеристики персонажей: недоверчивость является одной из примет заволжского жителя; ему прежде всего нужно рассчитывать на себя.
Лесовать - "ходить в лес на работу, деревья ронить". У Даля - "Лесовать сев. вост. кочевать по лесам, стоять там станом, для лесных промыслов, особ. для охоты: охотиться, звероловничать по лесам, полевать. Крестьяне наши лесуют с окончания полевых работ до глубокой зимы, а там опять по насту". Здесь вновь нет единства в трактовке со словарем Даля. Даль связывает лесование более всего с промыслом, Мельников-Печерский - с валкой леса, причем говорит не "валить", а "ронить", что трактуется опять же у Даля как "ронить лес, сев. рубить с корня, валить".
Макар Тихоныч, желая жениться на Марье Гавриловне, в полной мере реализует народную поговорку "Седина в бороду - бес в ребро". Он заманивает тестя богатством и в случае отказа обещает: "А не женюсь, все добро до копейки размытарю. С цыганками пропью, в трынку спущу, а Евграшке медной пуговицы не оставлю. Слово мое крепко". Комментируя слово "трынка", автор отмечает: "Трынка - карточная игра, в старину была из "подкаретных" (кучера под каретами игрывали), но впоследствии очень полюбилась купечеству, особенно московскому. Задорная игра". Этот комментарий вполне соответствует эпизоду: Макар Тихоныч раззадорился не на шутку. Даль не дает подобного слова, но в его словаре есть "трынкать", то есть "тренькать, наигрывать, бренчать по струнам. Либо трынка-волынка, либо прялка-моталка, гульба, или работа". Герой пустился, что называется, во все тяжкие, забыв о мере и достоинстве, пытаясь стать соперником собственному сыну. В этом запале, как в азартной карточной игре, он уже не подчиняется голосу рассудка. Автор понимает, что это большое искушение подобно "трынке".
Большая группа подстрочных комментариев связана с религиозной сферой, старообрядчеством. Здесь как нигде проявляется стилевая индивидуальность Мельникова, знавшего старообрядческий мир не понаслышке. Например, герои романа часто совершают некие обязательные ритуальные действа, к которым можно отнести метание. Метание - "слово греческое, вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а только руками касаясь положенного впереди подручника, а за неимением его - полы своего платья, по полу постланной". У Даля - в подобном значении отсутствует. Пластически картина очень выразительна; автор описывает все возможные варианты совершения метания в зависимости от ситуации. В дальнейшем читатель будет чувствовать, что слово "метание" означает действие, требующее некоторого времени для совершения; создается своеобразное ощущение неторопливости, размеренности, несуетности всего происходящего.
Бойкая Фленушка, желая услышать какой-либо "новенький" романс от Василия Борисыча, не считает это грехом, так как еще не надевала манатью. У Даля "манатья ж. стар. мантия монаха; арх. накидка, зипун, подержанная верхняя одежда. Манатейный монах, не послушник, не белец, монах полного пострижения, носящий мантию". "Манатья (мантия), иначе иночество, - объясняется в комментарии, - черная пелеринка, иногда отороченная красным снурком, которую носят старообрядские иноки и инокини. Скинуть ее хоть на минуту считается грехом, а кто наденет ее хоть шутя, тот уже постригся". Вновь Мельников не ограничивается простым объяснением значения слова, добавляя к нему некий элемент мистики. Вещная деталь иноческого мира обретает таинственную силу, и ее оказывается, по поверьям, достаточно, чтобы совершился обряд пострижения. Этот комментарий достаточно четко проводит грань между иноческим и мирским бытием: двоемирие невозможно, как и переход туда и обратно. Этот грозный закон еще не до конца ясен Фленушке, но в полной мере выстрадан ее матерью Манефой, сделавшей когда-то свой выбор.
Аграфена Петровна и Манефа при встрече "ликуются". "У старообрядцев, объясняет автор, - монахи и монахини, иногда даже христосуясь на Пасхе, не целуются ни между собой, ни с посторонними. Монахи с мужчинами, монахини с женщинами только "ликуются", то есть щеками прикладываются к щекам другого. Монахам также строго запрещено ликоваться с мальчиками и с молодыми людьми, у которых еще ус не пробился". По словарю Даля, "ликоваться, в монашестве, целоваться, лобызаться, здравствуя друг друга, прикладываться, по их обычаю, щекой к щеке". Различие очевидно: Мельников четко разделяет поцелуи и ликование, тогда как Даль их смешивает. Видимо, это связано с тем, что у Даля речь идет о монашестве в целом, а у Мельникова - о монашестве старообрядческом с его подчеркнутым целомудрием.
Перед встречей с исправником Манефа спешит переодеться, так как она была она "во всем иночестве, даже в наметке". Комментарий объясняет значение данного слова следующим образом: "наметка - "черный креп, что накидывается поверх шапочки (иночество), спускается вроспуск по плечам и спине, закрывая лоб черницы". У Даля - "бабий головной убор", "род головного покрывала, фаты", "черное личнoе покрывало раскольниц, скитниц", монашеское покрывало сверх клобука". В данном случае объяснение Мельникова-Печерского гораздо подробнее, чем в словаре Даля, это объяснение перерастает в описание, словесный портрет. Писатель детализирует описание названием материала, из которого обычно изготовлялась наметка (креп), определяет ее длину и даже то, как она формирует силуэт инокини. По наметке легко узнать жительницу скита, поэтому Манефа знает: "в таком наряде на глаза исправнику показываться нехорошо. Скитницы были обязаны подпиской иноческим именем не зваться, иноческой одежи не носить". Гонения на старообрядцев заставляли их скрывать свой статус, да и неуместно в миру иноческое платье, самая приметна деталь которого вынесена в комментарий.
Комментарий к слову "исправиться" - "исповедаться" - существенно короче определения Даля: "исправлять "- кого, ниж. исповедовать и напутствовать святым Тайнами. У раскольн. принимать, с известными обрядами, в свой толк, особ. о священниках". В данном случае Мельников-Печерский дает краткий и однозначный комментарий, хотя у Даля он развернут. Вероятнее всего, это связано с употреблением данного слова в тексте в конкретном значении (Матренушка просит исповедовать ее, боясь смерти от родов). Слово здесь, кстати, употребляется практически в прямом значении: героиня хочет изменить, исправить свою жизнь, т.е. выйти на правильный путь хотя бы перед смертью.
Читая пророчества из "Книги веры" по указанию Манефы, Таифа выделяет следующий эпизод: "К сему же внидет в люди безверие и ненависть, реть, ротьба, пиянство и хищение изменят времена и закон, и беззаконнующий завет наведут с прелестию и осквернят священные применения всех оных святых древних действ, и устыдятся креста Христова на себе носити". Слова "реть" и "ротьба" из этого грозного прорицания трактуются в комментарии следующим образом: "Реть - ссора, вражда. Ротьба - клятва, а также заклятье, вроде "лопни мои глаза", "провалиться мне на сем месте и пр. В словаре Даля "реть" - "рать, брань, ссора, свара" , "ротьба" отсутствует. Речь в пророчестве идет о богохульстве, которое прежде всего проявляется во всеобщем разладе людей, злобном пустословии и распущенности. "Ближний" станет врагом, братская любовь превратится в противостояние. Манефа понимает, что исконная вера в скором времени подвергнется разрушению; в ней сочетается и праведный гнев монахини, и страх за судьбу дочери, которая окажется во враждебном мире. Именно это выделяет комментарий. Иногда подстрочные комментарии в произведении Мельникова сделаны с научной точностью.
Багун, звездоплавка, мозгуша, лютик, белоус - "Болотные растения: багун - andromeda; звездоплавка - callitorice; мозгуша - geranium sylvaticum; лютик - aconitum; белоус - nardis stricta". Незабудки, кувшинчики, одалени, купавки - Болотные растения из породы ненюфаров (nymphea). Видимо, автору важно подчеркнуть здесь, что приведенные названия обозначают не мифические, а реально существующие растения, описанные наукой. В данном комментарии уже виден этнограф, дополняющий рассказ Печерского о болоте, в котором "от тяжести идущего человека зыбун ходенем ходит, и вдруг иногда в двух, трех шагах фонтаном брызнет вода через едва заметную для глаза продушину. Тут ходить опасно, разом попадешь в болотную пучину и пропадешь не за денежку..."
В пространном комментарии к дилогии объясняется: "Пазори - северное сияние. Слова "северное сияние" народ не знает. Это слово деланное, искусственное, придуманное в кабинете, едва ли не Ломоносовым, а ему, как холмогорцу, не могло быть чуждым настоящее русское слово "пазори". Пожалуй, пример такой резкости автора нельзя назвать частым в романе. Он протестует против термина "северное сияние", уверяя читателя в красоте и точности исконно русского определения этого явления. "Северное сияние - буквальный перевод немецкого Nordlicht. У нас каждый переход столь обычного на Руси небесного явления означается особым метким словом. Так, начало пазорей, когда на северной стороне неба начинает как бы разливаться бледный белый свет, подобный Млечному Пути, зовется отбелью или белью. Следующий затем переход, когда отбель, сначала принимая розовый оттенок, потом постепенно багровеет, называется зорями (зори, зорники). После зорей начинают обыкновенно раскидываться по небу млечные полосы. Это называют лучами" и т.д. Поэтичность описаний здесь сочетается с научной точностью. "Наши лесники, равно как и поморы, обращающиеся с компасом, давным-давно знают, что "на пазорях матка дурит", то есть магнитная стрелка делает уклонения. Случается, что небо заволочено тучами, стоит непогодь, либо метель метет, и вдруг "матка задурит". Лесники тогда знают, что на небе пазори заиграли, но за тучами их не видать. Замечательно, что как у поморов, так и у лесников нет поверья, будто северное сияние предвещает войну либо мор. Свойство магнитной стрелки и влияние на нее северного сияния они называют "тайной божьей силой". Таким образом, все опять же ориентировано на более полное и красочное описание заволжского мира с его поверьями и традициями. У Даля - "Северное сиянье; в сиб. и арх. различают: бель, отбель, слабый белесоватый свет; зори, ночные зори, пазори, зорники, зимния зорницы, лучи, багрецы, багровый и радужный переменный; лучи и столбы, яркий; сполохи, снопы, с треском и громом. Отбель по небу. Пазари играют. Лучи светят. Столбы дышат. Багрецы пошли. Сполохи бьют, гремят. Столбы наливаются. Лучи мерцают. Снопы рассыпаются". В данном случае Мельников предельно эмоционален; он отстаивает право исконно русского слова обозначать прекрасное природное явление и с научной точностью и художественным мастерством описывает пазори. Даль ограничивается названиями северного сияния в разных местностях и перечислением некоторых его особенностей в порядке появления. Незаметный "диалог" П.И. Мельникова-Печерского и В.И. Даля, ведущийся в примечаниях к дилогии, позволяет внести немало нюансов в литературоведческое осмысление художественного стиля ее автора.
© Copyright
В.А. Макулина.
Копирование текстов без разрешения автора является грубым нарушением федерального закона об охране авторских и смежных прав.