Седина Е.В.

соискатель кафедры

литературы ИГПУ

Бог в мифопоэтической картине мира М.Ю.Лермонтова

Для непосредственного сознания существование своего «я», как чего-то отличного от материального мира, не вызывает сомнения. Всякий человек, непосредственно, путем внутреннего опыта, знает о своем «я», которое воспринимает внешние впечатления, чувствует, рассуждает, приходит к тем или иным решениям. Опыт позволяет ему ориентироваться в мире, находить себя в этом мире, и в итоге у каждого человека формируется свое представление о мире, своя картина мира, свое представление об идеальном образе мира.

Лермонтов является создателем удивительной мифопоэтической картины мира, в которой размышления о Боге, человеке, их взаимоотношениях составляют основную доминанту.

В самом упрощенном виде картина мира определяется как сокращенное и упрощенное отображение всей суммы представлений о мире внутри данной традиции, взятых в их системном и операционном аспектах. Само понятие «мир», модель которого описывается, целесообразно понимать как человека и среду в их взаимодействии; в этом смысле мир есть результат переработки информации о среде и о самом человеке.

Существует единая физическая реальность, составной частью которой является человек. В силу особого устройства человека, реальность эта расщепляется на две проекции, каждая из которых воспринимается им и выступает для него как особая реальность – эмпирическая (внешняя, физическая), воспринимаемая сознанием, и внеэмпирическая (внутренняя, психическая), воспринимаемая подсознанием. Но человек един, и потому реальность, в которой он живет, должна выглядеть и быть для него единой. Человек, гармонично устроенный, воспринимает сразу обе реальности, но воспринимает он их как одну. Отражением и выражением этой целостной реальности является миф. Совмещая в себе обе реальности, миф снимает противоречие между ними, а, следовательно, устраняет противоречия и внутри человека. В этом и состоит главное предназначение всякого мифа: придать целостность и, следовательно, смысл человеческому существованию.

Ходанен Л.А. говорит о том, что жизненный процесс для романтиков практически всегда есть процесс мифотворческий. Философско-мистический опыт формируется в гениальном озарении, прозрении, лежащем в основе творчества, а также в восприятии реальных отношений, проецируемых постоянно на высшие истины, на открытие в мире сакрального смысла. Романтиков привлекали национальная мифология, исторические предания, фольклор, особенности обрядовой культуры, старинный уклад жизни, в котором они видели проявление единого духа нации, его неповторимый облик. Творческое и воссоздающее начала сосуществуют у романтиков. Оставаясь в пределах религиозного сознания, романтики глубоко лично переживают библейско-евангельский текст, Евангелие с его главными понятиями любви, братства, защиты, спасения. В русском романтизме библейско-христианская мифология становится постепенно основным материалом мифотворчества, в обращении к которому мифопоэтическая картина мира обретает целостные очертании, формируя единую картину национальной духовности, в котором находят место языческая древность и христианские святыни.

Мифотворчество, устремленность к созданию мифа внутренне присущи романтизму как искусству, создающему идеальную реальность, направленному в сферы жизни духа, к поиску «бесконечного в конечном».

Миф является системным признаком романтизма, рассмотрение которого позволяет проникать в глубину художественных созданий романтиков.

В творчестве многих романтиков мы найдем разрушение архаических мифов, их свободное преломление и смешение, подчинение задачам и целям собственного самовыражения, но мифотворчество романтиков сближает с архаическим мышлением идея универсального целого, тяготение к концептуально завершенному, внутренне единому образу мира, для которого важнее не связи с реальностью, а внутреннее соотношение, не отражение реальности, а отражение своего внутреннего переживания этой реальности в форму художественных и художественно-философских произведений.

Л.А.Ходанен говорит о необходимости подхода к произведению как к тексту, речевая структура которого содержит концепты и мифологемы, читаемые в национальной языковой картине мира, в которой в процессе многовекового развития соединилось славянское и христианское начало.

Существование мифа в романтическом искусстве имеет свои особенности. Они состоят в трудноуловимой диалектике соотношений архаических моделей и индивидуального мифотворчества. Романтики не используют миф, а развивают, углубляют, психологизируют его, даже разрушают. Этот процесс связан с двумя главными тенденциями романтизма. Романтизм – это искусство глубоко личностное, индивидуальное начало в романтизме является главным. Вместе с тем, романтизму свойственна противоположная тенденция к универсализму, всеобщности связей, а в природном и космическом универсуме, прозрение тайны Творца мира который был органичен для романтизма, существовавшего в контексте христианского мировоззрения. И именно миф скрепляет эти две тенденции романтического мировосприятия. Миф не был для романтиков самоцелью, он выступил внутренней основой важнейших областей персоналистического самовыражения романтической личности – это внутренний мир, романтическая «душа» с ее ценностными бытийными категориями поэзии, любви, красоты, смерти, славы, веры, мир природы и вечный космос. Духовный универсум, созданный романтизмом, был постепенно соединен единой мифологической концепцией, восходящей к главному христианскому мифу о величии и изначальной гармонии мира. Неповторимый мир отдельного человека вмещался в эту картину мироздания, сливаясь с нею и одновременно, оставаясь неповторимым.

Мировоззренческие истины, в которых раскрывается смысл Вселенной, смысл общественной или личностной жизни, открываются человеку в мистическом опыте. Мистическое знание почерпывается человеком из собственного подсознания, которое замыкается на подсознании или сознание космическое. Знания, добытые в таком опыте, не укладываются на плоскость рассудка и передаются в виде мифологических образов.

Мифопоэтическая модель мира предполагает особую связанность макрокосма и микрокосма, природы и человека. Мифопоэтическая модель мира всегда ориентирована на предельную космологизированность сущего: всё причастно космосу, связано с ним, выводимо из него, проверяется и подтверждается через соотнесение с космосом. Главное в духовном созерцании романтического поэта – это процесс проникновения в тайны души, связанный с божественным откровением.

Лермонтов был в нашей поэзии первым подлинным представителем и выразителем мистической религиозности. Наша поэзия дала, начиная с Ломоносова, немало образцов искренней и глубокой религиозности, но это была религиозность в рамках церковности; или же это была религиозность в смысле рационалистического признания объективного существования «иного мира», или же, наконец, в смысле тоски по этому миру, стремление прорваться в него, постигнуть его, прикоснуться к нему. Лермонтов был первым, у которого касание иного мира не было предметом стремлений, а переживанием, который в мистическом опыте посетил этот мир, который не просто знал о нем, но непосредственно ощутил его объективную реальность.

Религиозные мотивы не были чужды Лермонтову, как и другим русским романтикам – русский романтизм религиозен, но чужд церковности.

Есть люди, которые непосредственно знают не только о том, что их «я» существует теперь, но также и о том, что оно существовало раньше своего появления на земле. Такое знание у этих людей является фактом памяти: они помнят о каком-то ином бытии, - о том, чего никак не могут связать с каким-либо определенным моментом жизни на земле.

Такое непосредственное сознание своего изначального бытия является обыкновенно свойством натур с тонкой психической организацией, одаренных могучим воображением и потому очень охотно уходящих из реального мира в царство созданных ими образов. К таким натурам принадлежал и Лермонтов:

Ему неполных 17 лет, а он пишет:

И я счет своих лет потерял,

И крылья забвенья ловлю:

Как я сердце унесть бы им дал!

Как бы вечность им бросил свою! (1831).

Для Лермонтова его «вечность» очевидна, так как он непосредственно знает и помнит о своем изначальном существовании.

Оборвана цепь жизни молодой,

Окончен путь, бил час, - пора домой. (1830)

«Домой», т.е. в те сферы, где поэт жил до рождения и откуда он пришел на землю.

Хранится пламень неземной

Со дней младенчества во мне. (1830)

Если душа существовала раньше своего появления на земле, если настоящая ее родина – небо, то, разумеется, после земной смерти она не может уничтожиться, она возвратится, по выражению самого поэта, «домой». Действительно, для Лермонтова загробное существование кажется необходимым:

Пережить одна

Душа лишь колыбель свою должна. (1831)

И поэт не боится смерти, он знает, что она – лишь переход к другому бытию:

Но я без страха жду довременный конец:

Давно пора мне мир увидеть новый. (1837)

Считая непосредственным данным сознанию существование души человека, Лермонтов не сомневается и в бытии Бога, которое для него так же очевидно и не требует доказательств. Упоминая в своих произведениях о божестве, поэт указывает на какую-нибудь его черту, и, если собрать все эти черты, то можно установить, как Лермонтов смотрел на Верховную силу и какие стороны божественного существа интересовали его более других. Вот эти черты:

Бог всеведущ: Он один знает внутренний мир поэта, недоступный для людей. Так, ему известна глубина чувства поэта к любимой им женщине:

Он знает, и ему лишь можно знать,

Как нежно, пламенно любил я,

Как безответно все, что только мог отдать,

Тебе на жертву приносил я. (1831)

Только ему известны душевные муки, испытываемые поэтом:

И как я мучусь, знает лишь Творец. (1831)

Только Он в состоянии понять внутренние переживания поэта:

Кто толпе мои расскажет думы?

Я, или Бог, или никто. (1831)

Бог – Творец мира: он создал Вселенную, которую поэт в одном стихотворении называет своим «домом»:

И Всемогущим мой прекрасный дом

Для чувства этого построен. (1830)

В другом месте поэт восклицает:

Стократ велик, кто создал мир! велик! (1830)

Бог – Судия: (иногда грозный и карающий). – Поэт любит землю с ее «скучными песнями», но страшится наказания:

Не обвиняй меня, Всесильный,

И не карай меня, молю,

За то, что мрак земли могильный

С ее страстями я люблю. (1829)

Три пальмы бросили несправедливый упрек божеству: «Не прав твой, о небо, святой приговор», и вскоре были наказаны: они погибли от руки человека – неблагодарного и эгоистичного.

Поэт не признает земного суда, представляя право судить одному Богу:

Как я любил, за что страдал,

Тому судья лишь Бог да совесть. (1837)

Но пред судом толпы лукавой

Скажи, что судит нас Иной. (1841)

Божий суд грозен, не беспристрастен:

Но есть Божий суд, наперстники разврата;

Есть грозный суд: он ждет,

Он недоступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед. (1837)

Бог – управляет жизнью человека; все от Него: любовь, страдание, гибель:

Мне любить до могилы творцом суждено,

Но по воле того же творца

Все, что любит меня, то погибнуть должно,

Или, как я же, страдать до конца. (1830)

Допуская вмешательство божества во все проявления жизни человека, считая его таким образом виновником не только добра, но и зла на земле, - поэт не может не протестовать против него и поэтому мотивы тяжбы с божеством занимают видное место в творчестве Лермонтова.

Вызовы небу бросают герои его поэм, драм и повестей. Так, Азраил горько упрекает Творца за то, что Он, зная будущее, все-таки создал его и, следовательно, осудил на страдания:

И говорил: Всесильный Бог,

Ты знать про будущее мог, -

Зачем же сотворил меня?

Ужели мил тебе мой стон?

И если я уж сотворен, чтобы игрушкою служить,

Душой, - бессмертной, может быть,

Зачем меня ты одарил?

Зачем я верил и любил? (1831)

Селим (в поэме «Измал-бей») в отчаяньи склонился над истекающим кровью Измаилом:

И если б страшное мгновенье

Все мысли не убило в нем,

Судиться стал бы он с Творцом

И проклинал бы провиденье. (1832)

Человек ощущает себя равным Богу, своему Создателю Да, человек – богоподобное существо, но подобный, не значит, равный. Не испытывая доверия к Богу, не веря Ему, считая себя самодостаточным и могущественным, человек не принимает воли Божьей, потому что она расходится с его, человеческими представлениями и сиюминутными желаниями. Человек ощущает себя равным перед лицом божества, ведет себя как равный Богу, как имеющий право требовать с него отчета.

Юрий Волин в драме «Menschen und Leidenschaften», готовясь лишить себя жизни, с горечью говорит о божестве, сомневаясь даже в его всеведенье и всемогуществе: «Но если Он точно всеведущ, зачем не препятствует ужасному преступлению, самоубийству? Зачем не удержал удары людей от моего сердца?.. Зачем хотел Он моего рождения, зная про мою гибель?.. Где Его воля, когда по моему хотению я могу умереть или жить?» (3, Т.2, с.58)

Прообразом данной ситуации может быть ситуация отпадения Денницы от сонма ангелов. Это ведь тоже произошло потому, что Денница не согласился с божественным замыслом о человеке. Не захотел смириться. Как и человек, венец творения, Денница был самым совершенным, если так можно выразиться, ангелом. И также ощущая себя равным Богу, он воспротивился Его воли и промыслу. Не соблюдена субординация: Творец → создание, и человеку, и Деннице хочется поставить знак равенства в этой цепочке.

Дальше Юрий обвиняет божество в жестокости:

« Я стою перед творцом моим. Сердце мое не трепещет… Я молился… не было спасения… я страдал… ничто не могло Его тронуть».

Подобные обвинения – горькие и дерзкие – бросает и Владимир Арбенин, герой драмы «Странный человек», а также «Вадим и Ольга» (в юношеской повести «Вадим»). Арбенин, считая божество виновником своих нестерпимых мучений, даже отрекается от него: «Бог, Бог, во мне отныне нет ни любви, ни веры!» Ольга не хочет уступить Творцу свободы своих чувств: «Моя жизнь, моя судьба принадлежит тебе, Создатель, и кому ты хочешь, - но сердце в моей власти». Вадим гордо, как равный, обращается к божеству: «Ты меня проклял в час рождения… и я прокляну твое владычество в час моей кончины» (1831-1832).

Свобода воли – страшный дар. Свобода без ответственности перед Божеством и перед совестью разрушает и человека, и его мир, такая свобода не созидает, а уничтожает.

В лирике поэта, где он уже говорит от себя, обвинения и упреки носят тот же страстный характер; в нем также нет смирения и преклонения перед неисповедимыми судьбами Провидения…

Поэт не может понять, зачем он живет, когда его жизнь (а она дана Богом) – страданье:

Я не для ангелов и рая

Всесильным Богом сотворен,

Но для чего живу, страдая,

Про это знает больше Он. (1830)

В другом стихотворении «Я не хочу, чтоб свет узнал» Лермонтов прямо обвиняет в своих страданиях божество, - и в его обращении к провидению слышится как будто угроза:

И пусть меня накажет Тот,

Кто изобрел мои мученья. (1837)

Бог, по мнению поэта, как бы сознательно препятствует осуществлению его надежд и мечтаний:

Придет ли вестник избавленья

Открыть мне жизни назначенье,

Цель упованья и страстей, -

Поведать, что мне Бог готовил,

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей. (1837)

В стихотворении «Благодарность» (1840) поэт с горькой и страстной иронией благодарит творца за все то зло, которое он испытал в жизни:

За тяжкие мучения страстей,

За горечь слез, отраву поцелуя,

За месть врагов и клевету друзей.

Последней милости просит поэт – смерти:

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне

Недолго я еще благодарил.

Смысл «тяжбы с Богом» сводится к тому, что поэт считает несправедливым божество, которое осудило его на мучения, которое вообще внесло в жизнь горе и страдания, внесло зло. Поэт подошел здесь к религиозно-философской проблеме о добре и зле, которая уже потому не могла не занимать его, что он чувствовал в самом себе борьбу этих двух начал: он отвергает земную жизнь и ее «скучные песни», и в то же время любит «мрак земли могильный с ее страстями»; он презирает и ненавидит людей – эту «кучу каменных сердец», и в то же время мечтает (правда, очень редко) о наступлении золотого века, когда люди станут невинными и чистыми, как дети:

Не будут проклинать они.

Меж них ни злата, ни честей

Не будет; станут течь их дни,

Невинные, как дни детей.

Меж них ни дружбу, ни любовь

Приличья цепи не сожмут,

И братьев праведную кровь

Они со смехом не прольют. (1830)

Вечное раздвоение, постоянное колебание воли между добром и злом, светом и тьмою – вот жизнь человека.

Лермонтов, очевидно, смотрел на зло, как на неуничтожимую реальность, которую он видел везде в жизни, а особенно остро и болезненно переживал в самом себе. И этот взгляд поэта должен был привести его к роковому противоречию: Бог существует, но также существует и зло. Для Лермонтова оба начала – добро и зло, Бог и дьявол – одинаково реальны и неуничтожимы.

Лермонтов, обращаясь к высшей воле с горьким вызовом или горькой иронией, несомненно, представляет эту волю личностью: к безличной силе невозможно обращаться с упреками и насмешками, невозможно чувствовать себя обиженным и оскорбленным ею. Только признавая божество личностью, можно бороться с ним; иначе тяжба с ним теряет всякий смысл.

Да и другие свойства Бога также говорят о личности: Он сотворил мир и управляет им, Он все знает, Он судит и карает. Да, Бог – творец мира и судия (часто грозный и карающий), но не Бесконечная Любовь. Признать сущностью божества любовь невозможно, так как этому мешает существование зла в мире. Бог, создавший, непонятно зачем, горе и страдания и заставивший людей испытывать их, не может быть бесконечно благим, добрым, - и действительно, поэт нигде не говорит о благости, как свойстве божества; христианское представление – «Бог есть любовь» - осталось чуждым поэту.

Чтобы проникнуться этим представлением, нужно признать одновременное существование зла и любви Всемогущего Бога: цели провидения нам неизвестны, и мы, ограниченные условиями материального бытия, не должны и пытаться проникнуть в намерения творца, - напротив, мы должны смириться и признать, что Он все в мире направляет ко благу, хотя с нашей человеческой точки зрения этого как будто и нет.

Бог – центр мира, его создатель. Человек может принимать существование Бога или упрямо отвергать, он может знать богоприсутствие и богооставленность.

В стремлении к вечности Лермонтова посещало чувство радостного успокоения и нравственной гармонии. Тогда смирялась души его тревога, тогда в состоянии какого-то интуитивного прозрения он начинал постигать «счастье на земле» и в небесах он видел Бога. Тогда лира его рождала трогательные по глубоко религиозному настроению, по-детски безотчетному порывы, мотивы, которые звучат во многих его стихотворениях. Стихотворение «Молитва» (В минуту жизни трудную…)

Любовь земная, исходя от любви Божьей, становится через то возвышенней, потому что она велит нам гораздо больше любить ближнего и брата, чем мы его любим.

Стихотворение «Молитва» (Я, матерь Божия…)

Во всем, что человека окружает, запечатлен образ Божий и с Ним человек все соотносит, Им только и живет, через Него познает. Стихотворение «Ветка Палестины» наполнено благоговением перед святыней, умилением и радостью от соприкосновения с ней.

Но Лермонтов также знает и трагедию богооставленности (стихотворение «Выхожу один я на дорогу»).

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Эти шесть строк стихотворения рисуют картину красоты, гармонии, изумительно передано ощущение вселенской гармонии.

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?

Но почему тогда герою мучительно видеть эту вселенскую гармонию. «Всему миру хорошо, что же мне так плохо?» Чем проникновеннее приобщение, тем пронзительнее чувство собственной покинутости. Оттого и горькое недоумение: «Что же мне так больно?” Оттого и мечта

Я б хотел забыться и заснуть!

В заключительной трети стихотворения мечта как бы исполняется и парадоксальный сон между жизнью и смертью приносит иллюзию счастья.

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной что, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.

Таким образом, в «Выхожу один я на дорогу» идея бога и идея счастья четко разведены. Сначала: явь-бог-несчастье (боль); потом: сон-счастье. Не случайно, наверное, в момент предельно ясного самосознания поэт мечтает о сне и забытьи всё же не как о счастье, а как о свободе и покое. В этом стихотворении счастье обретается в запредельном забытьи, в блаженном полумогильном сне, но знаменательно, что наяву Лермонтов не только не ждет счастья от жизни, но даже от сна и забытья ждет не счастья, а лишь «свободы и покоя».

Бесконечное одиночество не обращает человека к Богу, оно лишь вызывает презрение к миру.

…жалок мир!

В нем каждый средь толпы забыт и сир;

И люди все к ничтожеству спешат. (1, 83)

В этом мире холодно душе без Бога:

Послушай, быть может, когда мы покинем

Навек этот мир, где душою так стынем. (1,133).

Потеря смысла жизни приводит к тому, что жизнь кажется пустой и глупой шуткой. Стихотворение «И скучно и грустно».

Устав от страстей, мук, бесплодности существования, человек опускается до крайних глубин безверия. И не просто бездумного безверия, но безверия, сознаваемого в отчаянии. Здесь нет места Богу, лишь тоска, гордость, безверие, отчаяние.

В мифопоэтической картине мира Лермонтова Бог является творцом мироздания, в Его руках судьба человека, Он управляет ею. Он – грозный судия, Он – всеведущ, через переживание Божьего присутствия живет человек. Но в картине мире Лермонтова наблюдается болезненное сознание того, что существование Бога не отменяет существования зла. В итоге человек не может примириться с необходимостью зла в этом мире. Порой он обвиняет Бога, вступает с Ним в тяжбу, потому человек знает как богоприсутствие, так и богооставленность.

Литература:

1. Бицилли П.М. Место Лермонтова в истории русской поэзии./М.Ю.Лермонтов pro et contra. Антология/ Сост. В.М.Маркович, Г.Е.Потапова/ - СПб: РХГИ, 2002. – с.825-840.

2. Косарев. Философия мифа. Учебное пособие для вузов. М.: ПЕРСЭ; СПб: Университетская книга, 2000. – 304 с.

3. Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений в двух томах. Том второй/- М.: Правда, 1990. – 704 с.

4. Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений в двух томах. Том первый/ М.: Правда, 1988. – 720 с.

5. Ломинадзе С.В. Поэтический мир Лермонтова. М: Современник, 1985. – 288 с.

6. Русская литература и религия. – Новосибирск: Наука, 1997.- 314 с.

7. Топоров В.Н. Мифы народов мира. Т.2.. М., 1997.

8. Ходанен Л.А. Миф в творчестве русских романтиков.- Томск: Изд-во Томского ун-та, 2000. – 320 с.

9. Шувалов С.В. Религия Лермонтова/Венок М.Ю.Лермонтову. Юбилейный сборник. – 1914. Изданiе т-ва «В.В.Думновъ, Наслъдники Бр.Салаевы. – с.135-164.