Е.
В. Седина
Чита
ЧЕЛОВЕК В
МИФОПОЭТИЧЕСКОЙ КАРТИНЕ МИРА
М.Ю.ЛЕРМОНТОВА
Авторы
сборника «Проблемы мировоззрения и мастерства М.Ю.Лермонтова» (Иркутск. 1973) в
мире поэта выделяют несколько типов личности: сильную личность, естественного
человека, обыкновенного человека. Особо авторы подчеркивают, что Лермонтов
является певцом сильной личности.
Почему
такое пристальное внимание к этому типу человека? Потому что люди этого типа – это
необыкновенные люди, они могут стать вершителями судеб многих людей, даже
целого народа. Необычайна их сила, их гордость, их ум, их энергия, они осознают
свою силу, гордятся ею, поэтому в большей мере правильнее называть такой тип
людей "гордый человек". Но нужно помнить о том, что кому много дано,
с того много и спросится. Сильная личность, гордый человек обладает большими
талантами и дарованиями, это люди, которые могут послужить на благо обществу,
своей семье, самому себе. Каждый человек – это Вселенная. И если гордый человек
преобразует свою вселенную, то преобразуется и мир вокруг него. Стяжи Духа
Святаго, и тысячи вокруг тебя спасутся, говорил Серафим Саровский.
Но преображение, преобразование, изменения могут быть разными, они могут быть
со знаком плюс, а могут быть и со знаком минус. И каждый человек, а гордый человек
особенно несет ответственность за многое. И тогда, несомненно, прав
Достоевский, говоря, что "все во всем виноваты".
Д.С.Мережковский говорит о том, что из
лермонтовского демонизма, богоборчества вышел Достоевский — христианский
бунт Ивана Карамазова, а начало неоконченной повести Лермонтова
"Штосс" есть начало всего Достоевского с его Петербургом "самым
фантастическим и будничным из всех городов"(6,189). Доктор филол. наук Юрьева О.Ю. подробно
рассматривает этнотипологию героев Достоевского, выделяя в его тезаурурсе такие
типы сознания, как русский скиталец, гордый человек, коренник, мечтатель,
русская личность и др. (11,73-95). Опираясь на ее работу и размышления
Мережковского о Лермонтове, мы полагаем, что Лермонтова можно рассматривать
предтечей Достоевского в разработке типа гордого человека, человека больших
возможностей и талантов. Можно говорить о том, что таким образом идеи
Лермонтова через Достоевского оказали
влияние на всю мировую литературу. Если у Лермонтова тип гордого человека – это
образ Печорина, то у Достоевского этот
тип реализован в образе Раскольникова.
Человек
определяется тем, что он любит и как он любит. Почему любовь может являться
фундаментальной основой характеристики личности человека? Потому что человек
создан по любви и для любви. Еще и потому, что человек живет в обществе,
взаимодействуя с другими людьми, где он должен проявлять внимание, уважение,
сопереживание, тактичность, быть верным, где может происходить прикосновение
душ – все это так или иначе проявления любви.
Какого
человека встречаем в мире Лермонтова, какими качествами как личность он
обладает, каков идеал человека поэта?
Особо
выделяется среди всех типов личностей у поэта тип гордого человека. Гордый
человек – это всегда сильная, волевая личность.
В свою
очередь, хотелось бы в типе гордого человека особо выделить демоническую
личность, тип «отчизны верные сыны», национальный тип личности.
Демоническая
личность
Отличительной
чертой героев этого типа является гордость – несусветная, почти сатанинская.
Гордость дает им свободу от людей, от их правил жизни, от Творца, но она же
является причиной их страданий. Эти герои не умеют любить – жертвенно,
искренне, забывая о себе, они всегда помнят только о себе. Как правило, эти
герои наделены недюжинными талантами и способностями, тонким умом. Герои –
эгоцентрики, они – в центре мира, мир вокруг них и им нет дела до него. Их
энергия служит только разрушению судеб других людей и, в конечном итоге, их
самих. Демонические герои характеризуются ярко выраженными поисками свободы,
удовлетворенной гордости, счастья «для себя лишь».
Под ношей бытия не устает
И не хладеет гордая душа;
Судьба ее так скоро не убьет,
А лишь взбунтует; мщением дыша
Против непобедимой, много зла
Она свершить готова, хоть могла
Составить счастье тысячи людей:
С такой душой ты бог или злодей…
(1831 –го
июня 11 дня)
Так,
Печорин сознавая в своей душе присутствие необъятных сил и предугадывая
возможность своего высокого назначения в жизни, остается только пассивным
наблюдателем собственного самоопустошения, безучастно ожидающим конца.
Осуждение
эгоцентризма сильной личности сочетается у Лермонтова с чувством жалости не
столько к этой личности, сколько к ее «растраченным в пустыне» недюжинным
силам. Трагедия Печорина, демона, Арбенина («Маскарад») в том, что они
тяготятся своей разрушительной энергией. Они – вершители зла, а порою, и гибели
тех, кого любят. Арбенин любит жену, но он же и губит ее.
Его
отличительной чертой также является гордость, презрение к людям.
…в твоей груди уж крылся этот холод,
То адское презренье ко всему,
Которым ты
гордился всюду.
Жизнь для
Евгения пустая вещь, обман.
…что такое жизнь? Жизнь вещь пустая.
Покуда в сердце быстро льется кровь
Все в мире нам и радость и отрада.
Пройдут года желаний и страстей,
И все вокруг
темней, темней!
Что жизнь? Давно известная шарада
Для
упражнения детей;
Где первое – рожденье! Где второе -
Ужасный ряд забот и муки тайных ран,
Где смерть – последнее, а целое – обман.
Для самого
же Лермонтова вне любви нет смысла жизни. «Что такое были бы все цели, все
труды человечества без любви?», - спрашивает автор «Вадима». Ответ: от человека
осталось бы «тело», существующее лишь для того, чтобы «оно питалось и
двигалось». Жизнь без любви или при эгоистическом отношении к ней – величайшее
несчастье. Безжалостно судит себя Печорин: «Моя любовь никому не принесла
счастья, потому что нечем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя,
для собственного удовольствия». Владимир («Странный человек») сетует: «Никто
меня не понимает, никто не умеет обходиться с этим сердцем, которое полно
любовью и принуждено расточать ее напрасно».
Печорин
смотрит на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу,
поддерживающую его душевные силы. Если ты ищешь развлечений в чужой радости или
скорби, ты, в сущности, занят одной своей скорбью, которую горделиво носишь в
своей душе, считая бесконечной и неизлечимой. Рождается отчаяние. Печорин в
объяснении с княжной Мери у провала говорит об этом: «И тогда в груди моей
родилось отчаяние, - не то отчаяние,
которое лечат дулом пистолета, но холодное бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной
улыбкой».
Лермонтов
ставит проблему одиночества человека, эгоцентрически подчинившего всю свою волю
цели, в благородство которой он не может верить. Анализируя каждый свой
поступок, каждую свою мысль, Вадим заключает «всю вселенную в своем сердце».
Точнее, вселенная не имеет для него значения, поскольку собственные переживания
заполняют всю его жизнь. Готовясь к тому, что он сам считает «казнью», Вадим
видит в этом единственную возможность над ничтожествами, но вместе с тем
страдает из-за отторгнутости от мира. Носить в себе вселенную – это значит не
жить в подлинной вселенной. Или: жить
вне общества – значит отречься от
возможности действовать. Действование же лишь во имя себя и для себя –
бессмыслица, как движение ради движения, как жизнь ради жизни. Вадим люто
ненавидит творца, как и всё, в чем видит причины своих страданий. Он не хочет
быть рабом, но пытается подчинить себе других, и в конечном итоге, оказывается
рабом идеи (мести), из-за которой в минуту прозрения «так мал сделался в
собственных глазах».
Лермонтовский
девиз «я не соделаюсь рабом» внушен верой в высокое назначенье человека и его
нравственной воли, без чего человек не может быть добрым, а следовательно, и
прекрасным. Трагедия Вадима вызвана его эгоцентрическим индивидуализмом, полной
отрешенностью от идеи «блага человека». Идеал «любви, добра и красоты» - это их
идеал («светоч») и их мечта, но трагедия недостижимости идеала усугубляет
неизбежность творимого зла.
Идея
свободы, как и идея любви, оборачиваются для Печорина безграничным
индивидуализмом, жестоким эгоизмом из-за отсутствия иных возможностей
самовыражения.
Не
раздвоенный, рефлектирующий, мятущийся
между добром и злом герой воплощает в себе нравственный идеал
Лермонтова. Не демонизм – его нравственная, философская позиция. Наоборот, поэт
судит все стороны того явления, которое считает «болезнью» и которое наиболее
полно олицетворяется в образе Демона и Печорина.
Вадим,
Арбенин («Маскарад»), Печорин, Наполеон каждый по-своему и в силу особых обстоятельств
творившие зло, не достигли ни
удовлетворения, ни счастья, ни элементарного спокойствия, доступного людям с
чистой совестью, не вырвались из своего одиночества. Такова логика, понятая
Лермонтовым, —
«зло порождает зло». Демонизм же — это «анчар», несущий яд каждому,
кто хоть в малой мере прикоснется к корням его — скептицизму и эгоцентризму.
Демонизм,
по Лермонтову, оказывается не источником бескомпромиссного жестокого зла, а
источником вечной борьбы добра и зла, не философией зла, а философией «высокого
зла, связанного со страданием». Высоким же может считаться лишь то зло,
разрушительная энергия которого служит (или могла бы послужить) созиданию. Как
судья демонизма, Лермонтов трагедией демонических персонажей доказывает
бесплодность разрушения (отрицания) вне созидательной цели, доказывает это, не
только выявляя, обнажая внутреннюю червоточину (антигуманизм) демонизма, но
противопоставляя демонизму иные философские принципы – принципы истинного
гуманизма: «любви, добра и красоты».
Отчизны
верные сыны
Гордость у
этих героев осознается, как чувство собственного достоинства, как чувство
сопричастности своей стране, идее, народу. Это не унижение других людей, а наличие
высокой идеи как раз во благо людей.
Это герои,
чуждые эгоцентризму, имеют общую (пусть и несбыточную) мечту: борьбу за дело
общее, за общее братство. Мцыри, Вадим («Последний сын вольности»), образы
Пушкина, Байрона и др. Трагедия каждого из них поучительна, выявляет
положительные итоги их жизни. Подвиг Вадима – пример для последующих поколений.
«…Но через много, много лет
Все будет славиться Вадим;
И грозным именем твоим
Народы устрашат князей,
Как тенью вольности своей.
И скажут: он за милый край,
Не размышляя, пролил кровь,
Он презрел счастье и любовь…
Дивись ему и подражай!»
Мцыри
своей жизнью доказал, каким может быть человек, одухотворенный высоким идеалом,
доказал, что он «мог бы быть в стране
отцов не из последних удальцов». «Наша слава – «дивный гений» А.С.Пушкин,
восставший «против мнений света», и Байрон, восставший против предрассудков
своего общества, навсегда остаются в
истории живым примером необыкновенной человеческой личности, примером
гражданской доблести, выполненного до конца долга «судии и гражданина».
Лермонтов
воспевает «безумство храбрых», способных найти (или хотя бы искать) «спасенье
целому народу». При этом он отстаивает идею подвига-счастья, а не подвига
скептической жертвенности. Его герои не только находят упоение в бою, но и
видят в этом бою смысл, долг и счастье всей жизни.
Одна из
основных идей поэта состоит в том, что
человек должен стать «творящей основой», что героическое, заложенное в его
природе, проявляется в сопротивлении злу, а не в примирении с ним. Определяет
Лермонтов и сущность зла и цель борьбы с ним. Сущность зла – неволя,
порабощение. Цель борьбы с ним – свобода.
Идея
свободы воспринималась Лермонтовым как стимул, направляющий человека к
действию, даже в том случае, если это действование несет с собою физически муки
и духовные страдания.
Так жизнь скучна, когда боренья нет…
Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал, как тень
Великого героя, и понять
Я не могу, что значит отдыхать.
Поэт готов отдать «праздный… покой за
несколько мгновений блаженства иль мучений». В последний год своей жизни, в
пору самых трагических предчувствий, он ищет «свободы и покоя». В лермонтовское
понимание этого слова-девиза включается особый оттенок неуспокоенности в покое,
вечной жажды жизни-борьбы. Потому-то не принимает он праздного покоя, того
бездействия – жалкого мирка самоуспокоенности, в котором обитают безвольные
люди. Писатель считал бездействие (пусть и вынужденное) величайшим злом,
которое «кидает величайший стыд на человечество». «Болезнью века» считает
бездеятельность и, в особенности, - бездеятельность необыкновенных людей.
Национальный
тип героя воплощен в образе купца Калашникова
Основная
его черта – это верность: верность традициям, семье, вере. Верность – главное
качество любви, ею она сохраняется и
держится, верность – это залог любви.
«Песнь про купца Калашникова» (1837) Лермонтов
заканчивает провозглашением славы народу как народу христианскому. Поэт выводит
основное качество народной жизни именно из народной веры. Всматриваясь во временную
даль, он отмечает исконно присущее русскому человеку стремление: постоять за
правду до последнева» (18,39).
Русский
человек ради правды готов пожертвовать самою жизнью, смиренно склоняясь перед
промыслом, —
именно так поступает герой поэмы, купец Калашников, не желая неправдою купить
себе спасение от царского гнева. Калашников вышел «постоять за правду», он и
стоит за нее «до последнева», а значит: не может лгать даже перед неминуемостью
царского гнева. Именно такой тип поступка Достоевский называл «русским решением
вопроса: подчинение правде – собственного интереса, собственной выгоды» (2,
43). Герой следует народной правде с христианским смирением. На все воля
Господня! Бог дал, Бог взял. Да будет благословенная воля Господня отныне и до
века» —
это основа христианского мировоззрения, и именно оно просматривается в идейном
построении «Песни про купца Калашникова».
Наверное, поэтому купец Калашников остался в памяти народной, а его
подвиг воспели гусляры.
Тип
гордого человека – это тип героя, но Лермонтов понимал, что люди представлены
отнюдь не одними героическими личностями.
Тип не-героя
(обыкновенный человек)
Это люди
спокойной жизни, без высокого накала страстей, великих идей. Они любят, так же
как и живут, тихо, порой робко, без героических порывов и подвигов.
В романе
«Вадим» находим интереснейший эпизод. Борис Петрович Палицын, сознавая
неизбежность расплаты с ним взбунтовавшихся крестьян, «упал на колени и слезы
рекою полились из глаз его; малодушный старик! Он ожидал, что целый хор ангелов
спустится к нему на луче месяца и унесет его на серебряных крыльях за тридевять
земель.
Но не
ангел, а бедная солдатка с состраданием подошла к нему и молвила: Я спасу тебя.
В важные эпохи жизни иногда, в самом обыкновенном человеке разгорается искра
геройства, неизвестного доселе тлевшая в груди его, и тогда он свершает дела, о коих до сих пор ему не
случалось и грезить, которым он даже после сам едва верует. Есть простая пословица: Москва сгорела от
копеечной свечки».
В
обыкновенном человеке «искра геройства» живет (незаметно тлеет) почти
бессознательно, подвиг он совершает иногда, в особых условиях «в важные эпохи
жизни». Все же остальное время он такой, как все, как бедная солдатка – не-герой.
Лермонтовское понимание не героев сказывается и в образе Палицына младшего –
Юрия. Настроенный на романтический лад, да и просто из любви к Ольге он готов
ради спасения ее пожертвовать собою. В отличие от солдатки, Юрий сознательно
идет к такой цели, но легко поддается уговорам Федосея, предложившего заменить
барина – найти и спасти Ольгу. «Это предложение поразило Юрия; он почувствовал
некоторый стыд: «Как, - думал он, - для
нее побоюсь пожертвовать этой глупой жизнью…», но скоро с помощью некоторых
услужливых софизмов, он успокоил свою гордость, победил стыд и, увы! –
согласился, - слез с коня и махнул рукой Федосею на прощанье. Я желал бы
представить Юрия истинным героем, но что же мне делать, если он таков же, как
вы и я… против правды слов нет… Только в слезах Ольги он почерпал неистовый
пламень, бурные желания, гордую волю… вне этого волшебного круга он был
человек, как и другой – просто добрый, умный юноша.
Для
«истинного героя» состояние пламенения, бурных желаний, гордой воли –
постоянное условие бытия. Для не героя (обыкновенного человека) характерна определенная
степень заурядности. Он, «как и другой»: в исключительных случаях может
совершить, а может и не совершить подвиг (люди – не одинаковы). То, на что
оказалась способной солдатка, не был способен Юрий (возможно, до поры до
времени – ведь «Вадим» не завершен). К тому же и над обыкновенными людьми
довлеют самые различные обстоятельства.
Приличьем
стянутые маски
В качестве
примера можно привести характеристику театральной публики («Княгиня
Лиговская»): «… дамы высокого тона составляли особую группу на нижних ступенях
парадной лестницы, смеялись, говорили громко и наводили золотые лорнеты на дам
без тона, обыкновенных русских дворянок – одни другим тайно завидовали:
необыкновенные – красоте обыкновенных, обыкновенные, увы! Гордости и блеску необыкновенных».
Здесь
сказывается сословное представление – необыкновенному сопутствует богатство,
обусловлившее «гордость и блеск», обыкновенному – истинная ценность – красота.
В сюжете романа этот принцип скажется и на расстановке и на позициях главных
героев. Красинский (обыкновенный) – беден, но красив, Печорин –
(необыкновенный) – богат, но некрасив. Их конфликт должен решать, на чьей
стороне ценность истинная. Но незавершенность этого романа не дает возможности
увидеть исход духовной дуэли Печорин – Красинский, как и дуэли Вадим – Юрий.
К этому же
типу относятся Белинский из «Странного человека», Дама, Старик из «Маскарада»
Очевидно
лишь одно: светского понимания «необыкновенности» Лермонтов не разделяет. Поэту
чужды сословные предрассудки. Он по-своему оценивает события и по-своему как не
героев характеризует обыкновенных людей, отлично сознавая, что они бывают не
только добрыми и умными, но и злыми, не только бедными, но и богатыми.
К этому
типу относятся люди светские, для которых приличие важнее живого, искреннего
чувства, здесь не любовь – скорее, игра в любовь, флирт, увлеченье, не более
того.
Тип
простого доброго человека
Люди этого
типа, может быть, даже и не осознают любовь как
высокое чувство, но они просто и искренне, от всего сердца привязаны к
людям. Так, Максим Максимыч искренне любит Бэлу, Печорина.
К этому
типу можно отнести штабс-ротмистра Гарина – «порой, незлобен, как дитя … добр и
честен, но шутя», Юрия («Вадим»); Заруцкого
(«Menschen
und
Leidenschaften»); лирического героя «Завещания», Юрия Волина
(«Два брата»). До «важной эпохи» в своей жизни такими были купец Калашников,
Моисей («Испанцы») и многие другие. Все они, несходные по своим характерам,
степени интеллектуальности относятся к людям, до определенного времени умеющие
довольствоваться тем, что дает им жизнь, а иногда и идти на компромиссы.
Лермонтов относится к этим героям без малейшего высокомерия.
В качестве
подтверждения можно привести сцену из «Странного человека». Белинский с
насмешкой рассказывает Владимиру Арбенину о музыкальном вечере, где «дети
делали отцу сюрприз по случаю его именин: они играли на разных инструментах, и
для них и для отца это очень хорошо. Несмотря на то гостям было очень скучно».
Владимир, выслушав, замечает: «Смешной народ! Таким образом глупое чванство
всегда отравляет семейственные удовольствия». Явно не поняв, кого осуждает
Владимир, Белинский продолжая иронизировать, - заключает: «Мне показались
жалкими и этот отец и его дети». Владимир решительно возражает: «А мне жалки
бесстыдные гости; не могу видеть равнодушно этого презрения к счастью ближнего,
какого бы роду оно ни было. Все хотят, чтобы другие были счастливы по их образу мыслей – и таким
образом уязвляют сердца, не имея средств излечить».
Несомненно, что автор разделяет мысли героя и,
следовательно, отстаивает право простых людей на свое, доступное им понимание
счастья.
Естественный
человек
Человек
Лермонтова, созданный природой (естественный человек) подчиняется ее законам,
поскольку его физический состав воспринимает впечатления от объективных вещей.
Ничего не теряя в своей самобытности, естественности, в своих законах, природа
живет единой жизнью с человеком. Человек, в свою очередь, не теряет ничего в
своем интеллекте, не копирует природу, не подчиняется ей слепо. Поэт не делит
своих героев на друзей и врагов природы, он делит их на друзей и врагов
человечности. Не разлад между природой и человеком в центре внимания Лермонтова,
а враги человека (как и природы!) – жестокие законы социальной жизни. По их
воле люди оскверняют лик природы пролитой кровью, «беспрестанно и напрасно»
враждуют «под небом», где «места много всем».
Для
Лермонтова законы природы не сводятся к первобытной изначальной чистоте
ощущений. Именно такая жизнь – повседневная борьба за существование – привила
«честным контрабандистам» жестокость, даже бессердечие. Азамат, Казбич,
коварный Росламбек, мстительный Хаджи Абрек и многие другие лермонтовские
персонажи не «испорчены» цивилизацией и, вероятно, по-своему счастливы. Но
автор- то стоит выше их «естественности», он видит далеко не одну «чистоту
ощущений», но и суеверие, жестокость кровавой мести и другие предрассудки,
из-за которых искажается природа человека.
Самый
благородный, самый интеллектуальный горец – Измаил-Бей – воспитан и образован в
России! Погибает он из-за зависти, жестокости его нецивилизованного
(«естественного») брата, а посмертно оскорблен фанатизмом своих соплеменников и
соратников. Не достоинство – величайшее несчастье видел поэт во многих
предрассудках, вызванных «первобытностью» горцев. Не первобытность, а высокая
интеллектуальность – идеал Лермонтова.
Идеал
прекрасного у поэта раскрывается в плане противопоставления доброй природы злым
людям. Природа для Лермонтова – это, прежде всего, земля, которую он любит
«пламенно и нежно», но и разумно – не преувеличивая значение «чистой» природы в
интеллектуальном бытии человека. Критерий такого бытия – боренье дум. Поэтому
поэт томился без «душных городов», его угнетала оторванность от мыслящих людей.
То есть,
«первобытный вид» —
ненормальное, болезненное состояние для человека цивилизованного. Когда он
теряет возможность размышлять, когда спит сердце и нет простора воображению, то
нет той внутренней жизни, без которой чахнет интеллект. Такое состояние, как
всякое бездействие, есть несчастие. Отлично сознавая достоинства «естественного
человека», Лермонтов понимает и его ограниченность. Заявив, что «жизнь скучна,
когда боренья нет», поэт дал понять, что его идеалы основаны на активном
вторжении в жизнь (9, 19-22).
В то же
время Лермонтов, как романтик, прекрасно осознает двойственную природу человека. Человек
осмысляется одновременно созданием и небесным и земным.
Человек
является самым живым единством
бесконечности и конечности, вечности и временности, безусловности и тленности,
необходимости и случайности, узел мира
идеального и мира реального, «связь миров», и он не может творить иначе, как
свои же подобия, то есть такие же противоречия горнего и дольнего, каков он
сам.
Человек
одновременно существует в трех реальностях:
мир
чувственный (воспринимаемый органами чувств, физический);
сверхчувственный
(не воспринимаемым органами чувств, метафизический);
трансцендентный
(находящимся за пределами мира как чувственного, так и сверхчувственного,
мистический).
По
христианскому учению, человек является реальным воплощением всех этих трех
миров, которые представлены в нем соответственно как тело, душа и дух. Единство
этих миров и целостность человека – как воплощение этого единства – составляет
предмет подлинной диалектики. В полной мере эта диалектика открывается познанию
мистическому и лишь приоткрывается сознанию мифологическому. Мифологическое
сознание воспринимает мир целостно (синкретически). В единстве
противоположностей (собственно, оно не замечает противоположностей), т.е.
диалектически. Эта диалектика приводит в соприкосновение реальности физическую
и мистическую. Средством такого соединения, такого соприкосновения является
символ. Символы, говорит Флоренский, — «суть органы нашего общения с
реальностью. Ими и посредством их мы соприкасаемся с тем, что было отрезано до
тех пор от нашего сознания. Они являются таковыми в силу их триединой природы:
они чувственны и потому соприкасают нас с реальностью физической; они
сверхчувственны («больше самих себя») и потому соединяют нас с реальностью
метафизической; они трансцендентны (исполнены «нездешнего смысла») и потому
соединяют нас с реальностью мистической. Символ, таким образом, в силу своей
триединой природы, оказывается естественным, органическим воплощением
диалектики: в нем представлены и тезис (мир физический), и антитезис (мир
трансцендентный), и их синтез (мир метафизический), т.е. представлены как
антиномии, так и их синтез[1].
Рассуждая
о символе, Антоний Сурожский говорит о том, что
символ это не образ, не притча, не картина, не иллюстрация. Разница
между символом и определением вот в чем: определение старается как бы положить
пределы тому, о чем оно говорит. Оно старается все уловить и выразить,
насколько это вообще выразимо. Символ, наоборот, всегда указывает вне себя.
Проще всего было бы так пояснить смысл символа: если мы человеку показываем
отображение неба в воде, его первое движение будет не в том, чтобы вглядеться в
это озеро, а в том, чтобы, отвернувшись от него, посмотреть ввысь. Это принцип
символа: показывается что-то земное для того, чтобы указать на что-то небесное;
показывается нечто, что можно уловить чувствами, для того, чтобы указать на то,
что можно познать только в самых глубинах человека и самым глубоким восприятием
(7, 478). В качестве примера можно
привести стихотворение «Ветка Палестины». Ветка – символ горнего мира, любуясь
ею поэт возносится мыслями к Творцу.
Символом
является и сам человек – символом
триединой реальности.
Он
является символом реального воплощения в
плоти метафизической и мистической реальности, образом и подобием этой
реальности. Физическая реальность без трансцендентной бессмысленна, а
трансцендентная без физической безжизненна. Соединяясь, они наполняют друг
друга и жизнью, и смыслом.
Взаимодействуя
с природой, преобразуя своим трудом окружающие предметы, человек вкладывает в
них свои знания, свой жизненный опыт, свою душу и тем самым очеловечивает их,
наделяет их символической природой, делает их символами самого себя, своих
отношений с другими людьми и предметами, своих стремлений и идеалов. Сами по
себе предметы природы символами не являются и ничего не обозначают: они есть
то, что они есть. Предметы становятся символами во взаимодействии с человеком,
который, вкладывая в них свою душу, буквально творит их по образу и духу
своему, делает символической всю человеческую культуру. И в этом смысле человек
может с полным правом называться существом символическим – существом,
являющимся символом и созидающим символом. Будучи символом, человек, как и
всякий символ, представляет собой чудо, быть может, самое большое во Вселенной.
Наиболее полно символ представлен в мифе, вследствие чего, миф всегда и насквозь символичен, а символ – всегда и
насквозь мифологичен. Целостность личности схватывается только в мифе. Более
того, в основании каждой культуры лежит основополагающий для нее миф,
реализацией которого данная культура является. Русская культура – это
реализация христианского мифа, в котором человек является венцом творения и
призван к богоподобию (3, 65-66).
В
мифопоэтической картине мира Лермонтова два образующих начала: Бог и человек.
Каков Божий замысел о человеке, как он отражается в художественном сознании
поэта? Каким предстает человек в мире Лермонтова согласно Божьему замыслу, как
человек реализует замысел Творца о себе?
Человек,
как венец Творения, является образом Божиим и призван к Богоподобию. Человек
является символом Бога. Как особое творение Божие, соединяющее в себе две
природы – духовную и материальную, он должен был осуществить свое особое
назначение.
Однако
радикальное изменение образа Божия, которое произошло в связи с отпадением
человека от Бога, не дает практические возможности видеть все то
нравственно-духовное величие и богоподобную красоту, которые скрыты в человеке.
От Адама
мы наследовали искажение образа Божия. Человек весь растлился – по уму, по
сердцу и по воле.
Главная
мысль творчества Лермонтова заключается в том, что в его произведениях, как в
огромном зеркале показаны, сфокусированы греховные мысли, страсти людские из-за которых человек отпадает от
Бога, впадает в уныние, тоску, ропщет на Бога. Мир произведений поэта - это мир
мыслей, которые зачастую греховны, страстны, богопротивны. Оправдание греха и
возведение его в ранг нормы и закона в личной и общественной жизни, опустошили
и обезобразили (само слово «обезобразили», т.е. стали без образа Божия в каждом
человеке) душу, сделали ее мертвой, неспособной к духовному развитию и духовным
переживаниям.
Все святые
отцы учат, что человек до грехопадения своего не знал никаких страстей. У него
были добрые и чистые расположения души и тела, направленные на богоугождение.
Но со входом греха они извратили надлежащее направление и вместо прежней
небесной цели, стали преследовать уже земную, страстную, нечистую. Природа- то
их осталась целой, а свойства и образ проявления совершенно переменились, так
что и узнать в нынешних страстях их истинную сущность трудно. Но если мы эту грязную монету очистим от
налипшей грязи и нечистоты, она заблестит снова прежней чистотой и светлостью
(8, 43). Святые всю жизнь то и делали только, что старались очистить
первозданный образ Божий в своей душе от тьмы страстей. Этого они и достигали.
А сердце человеческое разбито, его рвут на части страсти:
Так лишь в разбитом сердце может страсть
Иметь неограниченную власть.
Человек
стремится удовлетворить одну страсть, вторую, третью и так до бесконечности:
Живем, томимся и желаем,
А получивши – забываем
О том. Уже предмет другой
Играет в нашем воображенье
И – в беспрерывном так томленье
Мы тратим жизнь, о
боже мой!
«В
человеке надо различать душу и дух. Дух
содержит чувство Божества – совесть и ничем неудовлетворимость. Он есть та
сила, которая вдохнута в лицо человека при сотворении. Душа – низшая сила, или
часть той же силы, назначенная на ведение дел земной жизни. Она такого же чина,
как и душа животных, но возвышена ради сочетания с нею духа. Дух из Бога,
сочетавшись с душою животных, возвел ее на степень души человеческой. И стал
человек двояк. Одно тянет его горе, другое – долу. Когда человек в своем чине
держится, то он живет духом, то есть страхом Божиим водится, и совести слушает,
и горнего ищет. А когда он поддается влечениям души дольней, то выходит из
своего чина и то, чего хочет дух, думает достать среди тварей. Это ему не
удается, и он томится и крушится. Дух тут, как пленник в узах, находится в
услужении у варваров, страстей похотных. Сам он не удовлетворяется и страсти
делает неудовлетворимыми, сообщая им безграничный разлив. Поэтому-то животные
потребности у животных все в своей мере, а у человека, когда он предается
чувственности, чувственные потребности предела и меры не имеют. Эту безмерность
сообщает им дух, попавший в плен к ним, а дух этой безмерностию желает
заглушить свою жажду Безконечного, по образу Коего создан и в Коем едином благо
его.
Человек
обладает духом, которого истинная жизнь есть жизнь в Боге. Там только он
находит покой, там его рай и обетованная земля» (1,1).
Человек
рад бы жить по заповедям, учениям святых отцов, любить людей, но:
Но вере теплой опыт хладный
Противуречит каждый миг.
Человек
тревожится за свою будущность, свою вечность.
Грядущее тревожит грудь мою.
Как жизнь я кончу, где душа моя
Блуждать осуждена, в каком краю
Любезные предметы встречу я?
Страх
перед вечностью пронзает человека, когда он наблюдает природу, заполненную
жизнью, вселенской гармонией, где все имеет смысл, где есть радость и
полнота бытия (10, 147).
И мысль о вечности,
как великан,
Ум человека поражает вдруг,
Когда степей безбрежный океан
Синеет пред глазами; каждый звук
Гармонии вселенной, каждый час
Страданья или радости для нас
Становится понятен, и себе
Отчет мы можем дать в своей судьбе.
Осмысливая
жизнь, человек понимает, что все его мучения, горести – суть причина в нем
самом:
Есть время – леденеет быстрый ум;
Есть сумерки души, когда предмет
Желаний мрачен: усыпленье дум;
Меж радостью и горем полусвет;
Душа сама собою стеснена,
Жизнь ненавистна, но и смерть страшна.
Находишь корень мук в себе самом,
И небо обвинить нельзя ни в чем.
Я к состоянью этому привык,
Но ясно выразить его б не мог
Ни ангельский, ни демонский язык:
Они таких не ведают тревог,
В одном все чисто, а в другом все зло.
Лишь в человеке встретиться могло
Священное с порочным. Все его
Мученья происходят оттого.
Человек
бесконечно раздвоен, мучим колебаниями воли, в нем смешена добро и зло, свет и
тьма. Человек не может оторваться от
земли, от привязанности к ней, он столько прожил, столько выстрадал,
прочувствовал живя, здесь познал радости и горести любви, его земная жизнь –
это его богатство, достояние, его бесценное сокровище, это сам человек.
Если рай небесный подразумевает новое
состояние человеческого бытия, неужели
ради него нужно будет отказаться от земного бытия, ведь это равнозначно отказу
от самого себя, измене себе. Не надо будущей вечности без прошлой, правды
небесной без правды земной. «Неземная любовь к земле — особенность
Лермонтова, едва ли не единственная во всемирной поэзии»,
отмечает Д.С.Мережковский (6, 180).
Что мне сиянье божьей власти
И рай святой!
Я перенес земные страсти
Туда с собой.
Если душа
на земле помнит о небе, почему она не должна дорожить землей, и на небе забыть
на земле? Радость, даже радость рая, не разделенная с любимым, не радость
вовсе.
Я видел прелесть бестелесных,
И тосковал,
Что образ твой в чертах небесных
Не
узнавал.
То
единение душ, та сила любви, которая двоих соединяет в одно целое неужели
совсем обесценится и там не вспомнится? В
унисон Лермонтову строчки из одной современной песни:
То ли воля, то ли неволя
Мне без любви даже рая не надо,
Рай без любви называется адом,
В нем так горько и безотрадно.
Ад
возможен уже и на земле. Ведь это то состояние души, когда никто никому не
нужен, никто никого не любит и не ждет.
Но также на земле возможен и рай. В одной древней рукописи Евангелия
есть место, где спрашивают Христа: "Когда придет царство Божие?"
И Христос отвечает: "Царство Божие уже пришло там, где двое - уже не двое,
а одно". (7, 476) Может быть, поэтому -
Как землю нам больше небес не любить,
Нам небесное счастье темно;
Хоть счастье земное и меньше в сто раз
Но мы знаем, какое оно.
Удивительно
тонко и чётко Лермонтов рисует трагедию человеческого сознания, его мучительной
раздвоенности существования, порывы то к горнему миру, то ужасные падения долу.
Из-за того, чтобы была нарушена гармония человеческого духа, человек раздираем
теперь беспрестанно. Его душа то полна молитвы, звуков чудных, и он живет в
гармонии с Творцом и миром, в душе покой. Но как недолго длятся эти мгновения!
Человек каждую минуту, каждую секунду может низринуться вниз – долу, и потерять
обретенный покой и чувство богоприсутствия. Живя одновременно душой на небе,
телом на земле, человек рвется между двумя реальностями, мучительно пытаясь
гармонично их соединить. Если забыть о небесном и жить только земным, совесть –
глас Божий в каждом человеке не оставит, будет напоминанием о чудном мире
всегда преследовать человека. Жить только небесным человек не может - слаб,
неустойчив, маловер. И вот рвется всю жизнь: то вверх, то вниз.
Чем ты несчастлив?-
Скажут мне люди.
Тем я несчастлив,
Добрые люди, что звезды и небо –
Звезды и небо! – а я человек!..
В мире
Лермонтова можно выделить несколько разновидностей типа гордого человека:
демоническую личность, тип «отчизны верные сыны», национальный тип; приличьем
стянутые маски, естественного человека, тип не героя (обыкновенного человека),
тип простого доброго человека. Причем, автор не идеализирует ни одного из них.
Он прекрасно видит как их достоинства, так и недостатки. Идеал человека, по Лермонтову,
видится в образе человеке, который не живет для себя. Девиз его жизни – «я не
соделаюсь рабом». Это цельная, рефлектирующая личность, смысл жизни для которой
– в любви. Критерий жизни – «боренье дум». Героическое начало, заложенное в
человеке природой, должно быть направлено на сопротивление злу, а не на
примирение с ним. Цель борьбы со злом – свобода. Бездействие – величайшее зло
для человека, с его стороны должно быть постоянное активное вторжение в жизнь.
Не оставляет без внимания поэт и двойственную природу человека. Ею он объясняет
качели сознания человека, его духовные муки и терзания.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Азы
Православия//Православное Забайкалье. №3(53), 11 февраля 2001, с.1.
2. Дунаев М.М.
Православие и русская литература. Учебное пособие для студентов духовных
академий и семинарий. В 5-ти частях. Ч.II.
М.: Крутецкое Патриаршее Подворье, 1997. – 480 с.
3. Косарев А.
Философия мифа. Учебное пособие для вузов. – М.: ПЕРСЭ; СПб: Университетская
книга, 2000. – 304 с.
4. Лермонтов
М.Ю. Собрание сочинений в двух томах. Том второй/- М.: Правда, 1990. – 704 с.
5. Лермонтов М.Ю.
Собрание сочинений двух томах. Том первый/ М.:
Правда, 1988. – 720 с.
6. Мережковский Д.С. М.Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества //
Мережковский Д.С. В тихом омуте: Статьи и исследования разных лет. - М., 1991.
7. Митрополит
Сурожский Антоний. Труды. М.: «Практика», 2002. – 1080 с.
8. Основы
искусства святости. Нижний Новгород. Изд-во Братства во имя святого князя
Александра Невского, 2002. – 458 с.
9. Проблемы мировоззрения и мастерства
М.Ю.Лермонтова. Сборник статей. – Иркутск, изд-во ИГУ им.А.А.Жданова. – 1973. –
166 с.
10. Юрьева О.Ю. Творческий путь М.Ю.Лермонтова
(1814-1841). Учебное пособие. – Иркутск, изд-во ГОУ ВПО «Иркутский
госпедуниверситет», 2005. – 160 с.
11. Юрьева О.Ю. Этнотипология Ф.М.Достоевского в
русской литературе Серебряного века // Три века русской литературы: актуальные
аспекты изучения. Межвузовский сборник научных трудов. Выпуск 10.- 2005. –
с.73-95.