Вопрос об отношении Ф.М.Достоевского к литературному наследию России XVIII века сложен. Известны его восторженные отзывы о поэзии Г.Р.Державина 1, двойственное отношение к Н.М.Карамзину 2. Но литературные связи Достоевского с другими русскими литераторами "безумного и мудрого столетья" еще не стали предметом литературоведческого анализа. Между тем, именно в это время концептуально оформилась проблема нравственных, культурных и политических отношений России и Европы, чрезвычайно важная и для автора "Братьев Карамазовых". Она уже тогда стала едва ли не главным фоном, на котором решались главные этические вопросы, занимавшие русских писателей, например, вопрос о добродетели и вере в бессмертие, центральный в "бунте" Ивана Карамазова.
В "Письмах из Франции" Д.И.Фонвизина 3 читаем: "Наилучшие законы не значат ничего, когда исчез в людских сердцах первый закон, первый между людьми союз - добрая вера. У нас ее немного, а здесь нет и головою" 4. У Достоевского обсуждение вопроса о вере и добродетели происходит в келье старца Зосимы в главке "Зачем живет такой человек!". Сначала его как анекдот излагает Миусов, затем сам Иван подытоживает: "Да, я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия" (14; 65) 5. А непосредственно перед этим в главке "Буди, буди!" идет спор о путях развития церкви в связи со статьей Ивана Карамазова. Обсуждение статьи переходит в итоге в сравнение нравов России и Европы 6. То есть у Достоевского, так же, как и у Фонвизина, вопрос о вере и добродетели ставится в контексте европейских нравов и осмысления исторического пути России. Показательна речь старца Зосимы, в которой в итоге оказываются связаны этический парадокс Ивана и его историко-национальный контекст: "Почему несчастен? - улыбнулся Иван Федорович. - Потому что, по всей вероятности, не веруете сами ни в бессмертие вашей души, ни даже в то, что написали о церкви и церковном вопросе" (14; 65). "Бунт" Ивана Карамазова предстает как странное увечье не только частного ума, но и национального сознания. Оторвавшись от национальных (для Достоевского еще и церковных) корней, он не приходит и к европейской культуре.
Вообще, этико-философские размышления Фонвизина в "Письмах из Франции" во многом типологически сходятся с идеологией последнего романа Достоевского. Так, о современном ему понимании морали Фонвизин пишет: "Сколько я понимаю, вся система нынешних философов состоит в том, чтоб люди были добродетельны независимо от религии: но они, которые ничему не верят, доказывают ли собою возможность своей системы?" 7 Эта фраза соотносится уже не с Иваном, а с Ракитиным. Сравним. Ракитин еще в самом начале романа высказывает свое понимание проблемы, поставленной Иваном, и - заодно - отношение к самому Ивану: "Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, к братству найдет…" (14; 76). В устах Ракитина, по заказу Грушеньки зазывающего к ней Алешу, слова эти звучат как пародия. Достоевский актуализирует мысль Фонвизина в комическом ключе, превращая ее из простого морального рассуждения в острый полемический выпад. Определенное сближение Ивана и Ракитина в контексте "Писем из Франции" означает также, что "бунт" Ивана имеет европейские корни, те самые, которые пародируются в речи Ракитина.
С Иваном Карамазовым и сопутствующими ему образами связано и другое "литературное путешествие" XVIII века. Заслуживают внимания переклички между "Великим инквизитором" и текстом "Писем русского путешественника" Н.М.Карамзина. Явные параллели в тексте Карамзина имеет вопрос Ивана в споре с Алешей после чтения поэмы: "Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей…" (14; 239). В тексте "Писем русского путешественника" интересующий нас отрывок звучит так: "Общество их хотя и называло папу своим покровителем, но цель его была тайная и сокрывалась во внутренности ордена. Папа, лишив орден своего покровительства, мог ли уничтожить существо его? Мог ли заставить внутренних начальников, или хранителей тайны, отказаться от их цели?" 8. Думается, что сходство общего вопроса и почти буквальное совпадение с текстом Достоевского выделенных нами фраз Карамзина указывает на конкретную генетическую связь "Писем русского путешественника" и "Братьев Карамазовых".
Есть и другие аргументы в пользу этого положения. "Письма русского путешественника" упоминаются в "Дневнике писателя" Достоевского за январь 1877 года. Причем, в контексте его последнего романа смысл упоминания однозначно отрицателен: "Мы с восторгом встретили пришествие Руссо и Вольтера, мы с путешествующим Карамзиным умилительно радовались созданию "Национальных штатов" в 89 году <…> Мы вполне поверили, да и теперь еще верим, что положительная наука вполне способна определить нравственные границы между личностями единиц и наций <…> наши Рудины умирали на баррикадах. Тем временем мы до того уже оторвались от своей земли русской, что уже утратили всякое понятие о том, до какой степени такое учение рознится с душой народа русского" (25; 21-22).
Позиция Карамзина здесь предстает как одно из свидетельств несамостоятельности европеизированной русской культуры. "Анекдот" об иезуитах и их тайном обществе для писателя XVIII века - всего лишь интересное мнение интересного человека. Именно в таком виде он введен в "Письма русского путешественника". Достоевский же в данном случае продемонстрировал свой обычный прием обращения с "анекдотом": введя его в роман, он наполнил его смыслом, далеко превосходящим по своему размаху исходный.
В качестве еще одного преобразованного таким образом "анекдота" входит в роман и отзыв Карамзина о трагедии А.Шенье "Карл IX": "Одна сцена тронула меня - та, где сонм фанатиков упадает на колени и благословляется злым прелатом, где при звуке мечей клянутся они истребить еретиков" 9. Соотносится эта цитата со следующим эпизодом поэмы Ивана Карамазова: "И вот, такова его (Инквизитора - С.Ш.) сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, средь гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него (Христа - С.Ш.) руки и уводят его. Толпа моментально, вся как один человек, склоняется головами до земли пред старцем инквизитором…" (14; 227).
Для нас прежде всего интересно, что Карамзин описывает пьесу, поставленную в революционном Париже. Аллюзия на "Письма русского путешественника", включенная в историю карамазовского "бунта", приобретает в тексте Достоевского конкретные политические коннотации (ср. выше упоминание о сочувствии Карамзина французской революции в "Дневнике писателя"). Иван оказывается связан со специфической социокультурной ситуацией, описанной в "Письмах русского путешественника" 10.
Вместе с тем, действие романа происходит через семьдесят лет после французской революции, когда идеалы 1789 года уже были дискредитированы в культурном сознании. В этом смысле приобретает дополнительную глубину определение Европы в устах Ивана: "…и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, - в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже кладбище, и никак не более" (14; 210).
Чувство русского европейца, опоздавшего на пиршество европейской культуры, роднит Ивана уже не с персонажем очередного анекдота, а с самим Карамзиным: "Здесь гулял Фридрих с своими Вольтерами и Даланбертами. "Где ты теперь? - думал я. - Сажень земли вместила прах твой. Любезные места твои, для украшения которых призывал ты лучших художников, теперь осиротели и пусты" 11. В тексте "Писем…" такой же пафос имеют описания мест, где жил Руссо: "Здесь, забыв все бури мирские, наслаждался он уединением и тихим вечером жизни; <…> здесь в тихой, сладостной дремоте покоились его чувства! Где он? Все осталось, как при нем было; но его нет - нет!" 12 Как нам кажется, это контекстуальное сходство - ярчайшее выражение отрицательного отношения Достоевского к "Письмам русского путешественника", вернее, к самому социальному типу "русского европейца", одним из создателей которого был Карамзин.
Однако в карамзинском контексте романа есть не только отрицательные смыслы. Так, "Письма русского путешественника", видимо, можно считать еще одним источником вопроса Ивана Карамазова о слезинке ребенка и вселенской гармонии. В тексте романа вопрос этот звучит так: "…представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!" (14; 223-224).
Карамзинский источник "слезинки ребенка" - это анекдот об англичанине, нарушившем общественный порядок в Женеве и посаженном швейцарскими властями под арест, заканчивающийся так: "Через полчаса прибежала к нему молодая женщина и со слезами бросилась обнимать его. Он начал говорить с ней по-английски и, оборотившись к караульному офицеру, сказал ему: "Вся ваша республика не стоит слезы ее" 13.
Контекст "Писем русского путешественника" в романе Достоевского на этом не исчерпывается. Карамзинский рассказ о самоубийстве слуги в Париже четко соотносится с самоубийством Смердякова, охарактеризованного в речи прокурора: "Он (прокурор - С.Ш.) представил его человеком слабоумным, с зачатком некоего смутного образования, сбитого с толку философскими идеями не под силу его уму и испугавшегося иных современных учений о долге и обязанности, широко преподанных ему практически - бесшабашною жизнию покойного его барина, а может быть и отца, Федора Павловича, а теоретически - разными странными философскими разговорами с старшим сыном барина, Иваном Федоровичем, охотно позволявшим себе это развлечение - вероятно, от скуки или от потребности насмешки, не нашедшей лучшего применения" (15; 136). Карамзин о нашумевшем в Париже самоубийстве слуги пишет: "…сей молодой человек знал наизусть опасные произведения новых философов; вместо утешения извлекал из каждой мысли яд для души своей, не образованной воспитанием для чтения таких книг, и сделался жертвою мечтательных умствований. Он ненавидел свое низкое состояние и в самом деле был выше его как разумом, так и нежным чувством <...> Бедный Жак!.. Гибельные следствия полуфилософии" 14.
Примечательно то, что Карамзин, сочувственно описывая этот случай, помещает его в контекст французской революции. Достоевский же явно снижает и даже пародирует историю "бедного Жака". Характерна трансформация, которую в "Братьях Карамазовых" претерпела предсмертная записка самоубийцы. У Карамзина читаем: "…на стене было написано: "Когда ты - ничто и у тебя нет надежды, тогда жизнь позор, а смерть - долг" 15. В предсмертной же записке Смердякова напрочь отсутствует героический пафос: "Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить" (15; 85). Однако в описании Карамзина самоубийца оставил две записки. Вторая записка в историческом контексте "Писем русского путешественника" весьма красноречива: "…на дверях "Сегодня мой черед - завтра твой" 16. Это угроза и предсказание, самоубийца предрекает смерть миру, который его отринул.
Заметим, кстати, что Смердяков, так же, как и "бедный Жак" Карамзина, тяготится ролью слуги и завидует тем, кто выше по социальному положению: "А они про меня отнеслись, что я вонючий лакей <…> Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы здесь давно не было. Дмитрий Федорович хуже всякого лакея и поведением, и умом, и нищетой своею-с, и ничего-то не умеет делать, а, напротив, от всех почтен" (14; 205).
В таком контексте само самоубийство Смердякова, самоуничтожение единственного человека, имеющего возможность спасти Дмитрия и помочь Ивану выполнить свой замысел на суде, предстает как угрожающая записка, адресованная вполне конкретному человеку - Ивану Карамазову.
Таким образом, "литературные путешествия" XVIII века - весьма своеобразный пласт культурного фона последнего романа Достоевского. Но, интертекстуально присутствуя в его важнейших смысловых центрах, он находится в явно подчиненном положении. Автор "пятикнижия" качественно перерабатывает исходный материал, либо заостряя его исходный сатирический смысл (фонвизинский контекст), либо используя для карикатуры или пародии (карамзинские аллюзии).ПРИМЕЧАНИЯ
1 См.: Милюков А.П. Федор Михайлович Достоевский // Ф.М.Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 тт. Т. 1. М., 1990. С. 263: "При этом Ф.М.Достоевский вскочил как ужаленный и закричал: - Как? да разве у Державина не было поэтических, вдохновенных порывов? Вот это разве не высокая поэзия? И он прочел на память стихотворение "Властителям и судиям" с такою силою, с таким восторженным чувством, что всех нас увлек своей декламацией и без всяких комментариев поднял в общем мнении певца Фелицы".
2 См. об этом: Архипова А.В. Достоевский и Карамзин // Достоевский. Материалы и исследования. 5. Л., 1983. С. 101-112.
3 Как следует из "Зимних заметок о летних впечатлениях", Достоевский знал и любил "Письма из Франции" Фонвизина. Более того, жанр записок о путешествии по Европе в целом сформировался именно в XVIII веке. Как будет показано далее, автор "Братьев Карамазовых" учитывал не только фонвизинский образец жанра, но и "Письма русского путешественника" Н.М.Карамзина.
4 Фонвизин Д.И. Письма из Франции // Фонвизин Д.И. Сочинения. - М., 1982. С.165.
5Здесь и далее ссылки даются: Достоевский Ф.М. Полн.собр.соч.: В 30-ти т.т. Л., 1972-1990. В скобка указаны том и страница.
6 "Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается <…> Общество отсекает его от себя вполне механически торжествующею над ним силою и сопровождает отлучение это ненавистью <…> В Риме же так уже тысячу лет вместо церкви провозглашено государство" и т.д. (14; 61-62).
7 Фонвизин Д.И. Письма из Франции. С. 183.
8 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. - М., 1982. С. 70. (Курсив мой - С.Ш.)
9 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. С. 293.
10 В этом смысле вполне закономерна карикатурная связь Ивана с одним из его двойников - Ракитиным, провозглашающим в романе идеалы свободы, равенства и братства.
11 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. С. 76.
12 Там же. С. 260.
13 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. С. 262.
14 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. С. 422-423.
15 Там же. С. 422.
16 Там же.