Ю.И. Минералов
О ДВУХ РЕДАКЦИЯХ «ТАРАСА БУЛЬБЫ»
«Тарас
Бульба» — вершина прозы Н.В. Гоголя.
Литературное значение этой великой повести вряд ли менее значения поэмы «Мертвые души».
Гоголь с поразительным упорством
и тщанием работал над своими текстами. Мемуарист вспоминает,
как Гоголь в дружеском кругу сам описывал принципы и обычный ход своей творческой
работы:
«Сначала нужно набросать все, как
придется, хотя бы плохо, водянисто, но решительно все, и забыть об этой
тетради. Потом, через месяц, через два, иногда и более (это скажется само
собою) достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не так, много
лишнего, а кое-чего и недостает. Сделайте поправки и заметки на полях — и снова
забросьте тетрадь. При новом пересмотре ее новые заметки на полях, а где не
хватит места — взять отдельный клочок и приклеить сбоку. Когда все будет таким
образом исписано, возьмите и перепишите тетрадь собственноручно. Тут сами собой
явятся новые озарения, урезы, добавки, очищения слога. Между прежних вскочат слова,
которые необходимо там должны быть, но которые почему-то никак не являются
сразу. И опять положите тетрадку. Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте
ничего, или хоть пишите другое. Придет час: вспомнится заброшенная тетрадь:
возьмите, перечитайте, поправьте тем же способом и когда снова она будет
измарана, перепишите ее собственноручно. Вы заметите при этом, что вместе с
крепчанием слога, с отделкой, очисткой фраз — как бы крепчает и ваша рука;
буквы становятся тверже и решительнее. Так надо делать, по моему, восемь раз. ‹...› Конечно, следовать
постоянно таким правилам нельзя, трудно. Я говорю об идеале»*. {* Берг
Н.В. Воспоминания о Н.В. Гоголе.
— Русская старина, 1872, т. V, с. 124—125.}
Сохранившиеся рукописи Н.В. Гоголя
отображают именно такой ход его скрупулезной работы над
создаваемым
текстом. А некоторые
этапные произведения Гоголя («Тарас Бульба», «Портрет») имеют по две
творчески самостоятельных редакции. В
настоящее время распространена вторая, расширенная и переработанная, редакция «Тараса Бульбы»
(редакция 1842
года)*. {* Сегодня
(преимущественно на Украине) наблюдается немало спекуляций по поводу неких
«важных различий» между опубликованной Гоголем в
Именно по этому
изданию в нашей статье далее цитируется текст повести Гоголя «Тарас Бульба» в обеих редакциях. Сопоставления
проведены и с «нежинскими» материалами, где имеются
любопытные частные текстовые вариации (в основном в 5-10 главах), но где, вопреки
вышеупомянутым спекуляциям, уже есть все «русские» элементы, которые
известны читателям опубликованной второй
редакции.} Первая редакция повести, как известно, была опубликована в 1835 году в сборнике
«Миргород». «Миргородская» редакция
«Тараса Бульбы» и редакция
Так, первая редакция (1835) в целом заметно более лаконична. Например, здесь, когда Бульба повел приехавших сыновей в
«светлицу», из нее «пугливо выбежали две здоровые девки
в красных монистах». Данная
краткая
сценка развернута во второй редакции (1842) следующим образом: «Бульба повел сыновей
своих в светлицу, откуда проворно
выбежали две красивые девки-прислужницы
в червонных монистах, прибиравшие
комнаты. Они, как видно,
испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же
просто хотели соблюсти свой женский обычай:
вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго
закрываться от сильного
стыда рукавом».
Краткость в ряде
случаев влечет в первой редакции стремительность
развития действия.
Слог «миргородской»
редакции зачастую
более романтически «раскрепощен» и более
напитан местным речевым колоритом.
Вот, например, как приветствует Бульба
своих сыновей в «миргородском» варианте: «А поворотись, сынку! цур тебе, какой
ты смешной!». В издании 1842 года особенности устной речи главного героя
литературно сглажены: «А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной
какой!».
Обычно указывают (и
в целом вполне справедливо), что в редакции 1842 года
Н.В. Гоголь воплотил основные принципы заинтересовавшего его, как и Пушкина,
реалистического письма,
переработав свое
любимое романтическое произведение в духе
литературного реализма.
Как следствие,
во второй редакции повести глубже
психологические характеристики, ясно чувствуется тяга автора к художественной
типизации, подробной
и зримо наглядной обрисовке деталей
быта и т.д. и т.п. Это направление
авторского редактирования текста повести также нетрудно предположить априори,
учитывая историко-литературный период, в который Гоголь возобновил работу над
ней.
Действие повести отнесено в первой
редакции в «в грубый ХV век, и притом на полукочующем Востоке Европы», который
во второй редакции переименован в «тяжелый ХV век на полукочующем углу Европы».
Впрочем, далее в повести узнаются отзвуки некоторых
реальных исторических событий также XVI — XVII
вв., что для художественного
произведения вполне естественно.
Сыновья Тараса Бульбы Остап и Андрий
в обеих редакциях повести
учились в «киевской бурсе», именуемой Гоголем также «академией». Эта академия издавна
известна как Киево-Могилянская. Находится она на Подоле у подножия киевской горы. Киев времен
Тараса Бульбы был подконтролен польскому королю и развивался именно на Подоле (а также в районе Печерска).
Сама гора, на которой прежде находился древний Киев,
со времен монгольского разрушения
была заброшена людьми и покрыта дикорастущими зарослями, скрывавшими
развалины уничтоженного Батыем города. В развалинах стояли там, например, церковь святой Софии,
Троицкая надвратная церковь (сейчас главный вход в Лавру), Успенский собор, были
разрушены древние стены и все киевские ворота. С середины XV в. поляки-католики запретили православным козакам селиться в пределах тогдашнего города, после чего
появилось козацкое предместье Куреневка.
Гора же стала систематически заселяться вновь, очевидно, лишь к XVI веку.
Гуляя
по улицам «аристократической» польской части Киева, Андрий
и увидел в окне «брюнетку, прекрасную, как не знаю что, черноглазую и белую,
как снег, озаренный утренним румянцем солнца» (первая редакция; во второй
редакции сказано «красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую»
и т.д.). Это оказалась «дочь
приехавшего на время ковенского воеводы». Как у
польского воеводы красавица-дочь получилась в XV в. не русоволосой синеглазой славянской девушкой, а яркой
южанкой, Гоголь нигде не говорит, но подчеркивание автором именно такого ее
облика, конечно, не случайно*. {* Здесь можно предположить, к примеру, намек на
обольстительно-«ведьминский»
характер такой красоты. Вспомним другую панночку, тоже из сборника «Миргород»: «Чело прекрасное, нежное как снег, как серебро… брови — ночь среди
солнечного дня, тонкие, ровные, горделиво приподнялись над закрытыми глазами, а
ресницы, упавшие стрелами на щеки, пылавшие жаром тайных желаний; уста — рубины,
готовые усмехнуться» (ведьма в повести «Вий»).
Вспомним и пушкинскую околдовывающую собою мужчин «шемаханскую
царицу» (виновницу братоубийства).
Думается,
не случайно и то, что в недавнем фильме «Тарас Бульба»
режиссер В. Бортко «переделал» героиню в светлоглазую
блондинку именно польского типа (актриса Магдалена Мельцаж).} Ночью Андрий дерзко проник к
ней в спальню, и красавица, которая «была ветрена, как полячка», отправившись
от испуга, стала дурачиться, напяливая на покорного
парня женскую диадему, серьги и т.п. Потом татарка-служанка вывела Андрия в сад, где его все-таки заметил, «хватил» по ногам,
но не сумел задержать сторож. «Он увидел ее еще раз в костеле: она заметила его
и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому», — сообщает далее Гоголь.
Отметим, пока не комментируя, что православный Андрий
захаживал в католический костел (этот весьма любопытный штрих есть в обеих
редакциях). Его брат Остап ни в чем подобном Гоголем «не замечен».
Если двигаться в сравнительно-аналитических
процедурах последовательно по сюжету обеих редакций повести, первым резким и важным в сюжетном плане различием текстов 1835
и 1842 гг. приходится признать эпизод, когда Бульба в
Сечи пытается склонить кошевого к походу на турок. Тот в
обеих редакциях ссылается на то, что запорожцы «обещали султану мир», добавив
важное уточнение, что «Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и
можно было бы; а теперь нет, не можно» (так в ред.
«Клади палицу!
Клади, чортов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя
больше!» — кричали из толпы козаки. ‹…›
Кошевой хотел было
говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить
его на смерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень
низко, положил палицу и скрылся в толпе».
Новым кошевым во
второй редакции тут же избирают «старого товарища» Бульбы
козака Кирдюга, который «бывал
с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды
боевой жизни». Кирдюг тоже предлагает «пустить с
челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега
Натолии». Остальные запорожцы будут наготове со
свежими силами, поскольку «султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым
потешатся молодцы».
Этот поход не
состоялся, так как в Сечь неожиданно поступили
сведения о зверствах, чинимых православным людям польскими католическими
властями (о чем подробнее ниже), и запорожцы вместо турок напали на Речь Посполитую:
«Все бросили вмиг
берег и снарядку челнов, ибо предстоял теперь
сухопутный, а не морской поход, и не суда да козацкие
чайки, — понадобились телеги и кони. Теперь уже все хотели в поход, и старые и
молодые; все, с совета всех старшин, куренных, кошевого и с воли всего
запорожского войска, положили итти прямо на Польшу,
отмстить за всё зло и посрамленье веры и козацкой
славы, набрать добычи с городов, пустить пожар по деревням и хлебам и пустить
далеко по всей степи о себе славу» (ред.
Гоголь,
у которого, как известно, имелись польские корни, тогда же принципиально перестал
подписываться второй своей фамилией «Яновский».}
В первой редакции
«Тараса Бульбы» с характерной для нее быстротой
«раскрутки» действия дальнейший поход вплоть до осады запорожцами Дубно описан
в пределах единственного абзаца. Вот он:
«Скоро весь польский
юго-запад сделался добычею страха; везде только и слышно было про запорожцев.
Скудельные южные города и села были совершенно стираемы с лица земли. Арендаторы-жиды были вешаны кучами, вместе с католическим
духовенством. Запорожцы, как бы пируя, протекали путь свой, оставляя за собою
пустые пространства. Нигде не смел остановить их отряд
польских войск: они были рассеваемы при первой схватке. Ничто не могло
противиться азиатской атаке их. Прелат, находившийся тогда в Радзивиловском монастыре, прислал от себя двух монахов с
представлением, что между запорожцами и правительством существует согласие, и
что они явно нарушают свою обязанность к королю, а вместе с тем и народные
права. «Скажи епископу от лица всех запорожцев, — сказал кошевой, — чтобы он
ничего не боялся: это козаки еще только люльки
раскуривают». И скоро величественное аббатство обхватилось
сокрушительным пламенем, и колоссальные готические окна его сурово глядели
сквозь разделявшиеся волны огня. Бегущие толпы монахов, солдат, жидов наводнили многолюдные города и деревни, почти
оставленные на произвол неприятеля. Один только город Дубно не сдавался. Этим
были раздражены все чины, в числе которых занимал не последнее место Тарас Бульба. Они положили взять его голодом. Толпы вольных
наездников облегли со всех сторон его стены».
Как это и характерно
для первой редакции повести, перед нами как бы краткий словесный эскиз. В
В конце концов во второй редакции тоже говорится и о Дубно: «Войско
решилось итти прямо на город Дубно, где, носились
слухи, было много казны, богатых обывателей». Начало осады города запорожцами
получает здесь развернутое описание, характеризующееся бурной событийной
динамикой:
«В полтора дни поход
был сделан, и запорожцы показались перед городом. Жители решились защищаться до
последних сил и крайности и лучше хотели умереть на площадях и улицах перед
своими порогами, чем пустить неприятеля в домы.
Высокий земляной вал окружал город; где вал был ниже, там высовывалась каменная
стена или дом, служивший батареей, или, наконец, дубовый частокол. Гарнизон был
силен и чувствовал важность своего дела. Запорожцы жарко было полезли на вал,
но были встречены сильною картечью. Мещане и городские обыватели, как видно,
тоже не хотели быть праздными и стояли кучею на городском валу. В глазах их
можно было читать отчаянное сопротивление; даже женщины решились участвовать, и
на головы запорожцам полетели камни, бочки, горшки, горячий вар и, наконец,
мешки песку, слепившего очи».
Только после этого
неудачного скоропалительного штурма войско решает взять город измором: «Запорожцы
не любили иметь дело с крепостями, вести осады была не их часть. Кошевой
повелел отступить и сказал:
«Ничего, паны браты, мы отступим. Но будь я поганый татарин, а не
христианин, если мы выпустим их хоть одного из города!
Пусть их все передохнут, собаки, с голоду!»
Войско, отступив, облегло весь город».
Во второй редакции далее
описывается, как постепенно начинает скучать и утрачивать бдительность запорожский
лагерь, осаждающий город Дубно. Здесь введена и такая важная деталь: в дни
осады «есаулы привезли сыновьям Тараса благословенье от старухи-матери и
каждому по кипарисному образу из Межигорского
киевского монастыря». Гоголь тут же подчеркивает глубоко символический характер
этой вставки в сюжет:
«Надели на себя
святые образа оба брата и невольно задумались, припомнив старую мать свою.
Что-то пророчит им и говорит это благословенье? Благословенье ли на победу над
врагом и потом веселый возврат на отчизну с добычей и славой, на вечные песни
бандуристам, или же?..»
Ответа на вопрос не
дается. Вместо ответа писатель рисует характерную аллегорическую картину: «Но
неизвестно будущее, и стоит оно пред человеком подобно осеннему туману,
поднявшемуся из болот. Безумно летают в нем вверх и вниз, черкая крыльями,
птицы, не распознавая в очи друг друга, голубка — не
видя ястреба, ястреб — не видя голубки, и никто не знает, как далеко летает он
от своей погибели...»
Именно после получения
этого материнского благословения ночью к Андрию во
второй редакции повести приходит татарка, служанка той самой панночки, в
которую он когда-то влюбился в Киеве (в первой редакции эпизода с материнским
благословением нет). Оказывается, из города имеется подземный ход (в первой
редакции выход из него — прямо под одним из запорожских возов, во второй — в
яру, «там, где тростник»).
В обеих редакциях эта сцена встречи Андрия с татаркой-служанкой, вышедшей из города через тайный подземный
ход, — поворотный момент
сюжета. Но
развернута она в
значительной мере по-разному. Главное же в различии мотивировок неожиданной
перемены, происшедшей затем с
младшим Бульбой.
В первой редакции совершающим измену
младшим сыном Тараса руководит слепая страсть к оказавшейся среди горожан той самой панночке:
«— Она другой день уже ничего не ела.
— Как!
— Ни у одного из жителей в городе нет
куска хлеба. Все давно уже едят одну землю.
— Спаситель Иисус! И вы до сих пор не
сделали ни одной вылазки?
— Нельзя. Запорожцы кругом облегли стены.
Один только потаенный ход и есть; но на том самом месте стоят ваши обозы, и
если только узнают этот ход, то город уже взят. Панна приказала мне все
объявить вам, потому что вы не захотите изменить ей.
— Боже, изменить ей! И я ее увижу! О!..
когда бы мне не умереть только до того часу!»
Здесь, как видим, в Андрии клокочет
любовный эгоцентризм. Он помышляет лишь о том, чтобы правдами или неправдами
соединиться с предметом своих вожделений.
Во второй редакции
повести татарка объясняет, что отец
панночки «полтора
года, как сидит воеводой в Дубне», и коварно апеллирует к сыновним чувствам Андрия (только что получившего весточку от своей матери):
«— Она другой день ничего не ела.
— Как?..
— Ни у кого из городских жителей нет уже
давно куска хлеба, все давно едят одну землю.
Андрий остолбенел.
— Панночка видала тебя с городского валу
вместе с запорожцами.
Она сказала мне: «Ступай скажи
рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит — чтобы дал тебе
кусок хлеба для старухи, моей матери,
потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде,
а она после меня. Проси и хватай
его за колени и ноги. У него также есть
старая мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
Гоголь
присовокупляет к этому: «Много всяких чувств (курсив мой. — Ю.М.) пробудилось и вспыхнуло в
молодой груди козака».
Психологически эта
мольба выглядит тонко («Андрию предлагается
действовать как бы во имя его
собственной матери»), причем в известной мере она обращена к молодому «рыцарю» с
настоящим, а не только деланым отчаянием. Сложилась
безвыходная ситуация, и влюбленный худородный парень из запорожцев оказался той
соломинкой, за которую хватаются в последний момент. Все чувства и надежды,
явные и тайные, предельно обострились у панночки.
Разумеется, сам по
себе переход на сторону поляков единственного запорожца, пусть и такого
ладного, как Андрий, заведомо не спас
бы город. Но повесть «Тарас Бульба» живет по законам литературно-художественной условности и
соответствующих условных мотивировок. Хотя следует добавить, что само
предательство, совершаемое в состоянии любовного безумия, правдоподобно и в
чисто жизненном плане.
Во второй редакции появились также увиденные глазами Андрия страшные картины реалистически описанного голода в осажденном городе, его встреча с полячкой и т. п.
Если в «миргородском» тексте брюнетка-полячка была в значительной мере условной
романтической фигурой, то здесь Гоголь обрисовывает ее внутренний мир, создает
ее характер. В
«Кто сказал, что моя отчизна Украйна? Кто дал мне ее
в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет
душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя — ты! Вот моя отчизна! И понесу я отчизну сию в сердце
моем, понесу ее, пока станет моего веку, и посмотрю, пусть кто-нибудь из
козаков вырвет ее оттуда! И все, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую
отчизну!»
Здесь, как видим, кратко сформулирована целая
жизненная философия, которую отличает
поразительный эгоцентризм. Слово «отчизна» имеет внутреннюю форму «земля
отцов». Но, по сути, речь Андрия о том, что родина («отчизна») не на земле отцов, а там, где человек лучше
устроился (устроил свою «душу», как сказано Андрием с романтическим пафосом, диктующим соответствующую
фразеологию). {* С
аналогичным романтическим пафосом, но еще более риторически цветисто
изъясняется и панночка:
«Не достойна ли я
вечных жалоб? Не несчастна ли мать, родившая меня на свет? Не горькая ли доля пришлась на часть мне? Не лютый ли ты палач
мой, моя свирепая судьба? Всех ты привела мне в ноги: лучших дворян изо всего
шляхетства, богатейших панов, графов и иноземных баронов, и всё, что ни есть
цвет нашего рыцарства. Всем им было вольно любить меня, и за великое благо
всякий из них почел бы любовь мою. Стоило мне только махнуть рукой, и любой из
них, красивейший, прекраснейший лицом и породою, стал бы моим супругом. И ни к одному из них не причаровала ты
моего сердца, свирепая судьба моя; а причаровала мое
сердце, мимо лучших витязей земли нашей, к чуждому, к врагу нашему. За
что же ты, пречистая божья матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления
так неумолимо и беспощадно гонишь меня? В изобилии и роскошном избытке всего
текли дни мои: лучшие, дорогие блюда и сладкие вина были мне снедью.
И на что всё это было? к чему оно все было?» и т.д.
Все подобные
черты второй редакции заставляют отметить, что идея движения Гоголя к реализму,
верная в целом, не должна истолковываться прямолинейно. Романтизм, его
изобразительная палитра, скорее всего, был органичен для творческой натуры
Гоголя. Последнее видно, например, и по так называемым
«лирическим отступлениям» в вершине гоголевского реализма — «Мертвых душах».}
Ради сохранения этого комфортного состояния
широко (и притом плотски) понимаемой «души» можно, оказывается, продать, отдать, погубить «все, что ни есть» (то есть и землю отцов). Широкозахватная
философия (особенно впечатляет, что ее
носитель готов отчизну не только «отдать» и «погубить», но и продать!). Однако даже в ее рамках можно
ограничиться подобной явно запальчивой декларацией и не натворить реальных дел
в духе такой философии. То, есть в
данном случае, одно — накормить изможденную от голода, но прекрасную панночку и
предаться с нею любовным утехам, но совсем другое — активно действовать на
стороне польских врагов против собственного отца Тараса Бульбы
и брата Остапа. Андрий же, как известно, не просто
сказал процитированные выше и иные подобные слова, но и вылетел во главе полка
польских гусар сражаться с отцом, братом и прочими запорожцами.
В первом издании Андрий изъяснялся проще, и притом давал куда более конкретные, обязывающие
обещания: «Нет, моя панна, нет, моя прекрасная! Я не так
люблю: отца, брата, мать, отчизну, все, что ни есть на земле, — все отдаю за
тебя, все прощай! я теперь ваш! я твой! чего еще хочешь?»
То есть в этом
кратком монологе вместились и разрыв с личным прошлым («все прощай»), и
обещание выполнить любое желание панночки («я твой! чего еще
хочешь?»). Интересно, что возглас
«я теперь ваш» тут же корректируется Андрием
несмотря на его аффективное состояние («я теперь ваш! я твой!»). То есть, что и естественно, вообще-то поляки для него
«постольку поскольку» — служить он намерен не им, а конкретно панночке: по его
словам, он всё отдает за нее*. {* Во
второй редакции происшедшее с Андрием так поэтически
комментируется Гоголем:
«И погиб козак! Пропал для всего козацкого
рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни
церкви божьей! Украйне не видать тоже храбрейшего из
своих детей, взявшихся защищать ее. Вырвет старый Тарас седой
клок волос из своей чупрыны и проклянет и день, и
час, в который породил на позор себе такого сына».}
Но затем в
первой редакции Андрий, перейдя к полякам, неожиданно
повел себя трусливо,
а это противоречит всему, что читатель успел узнать о данном персонаже повести.
К осажденным подошло подкрепление, их силы соединились и
ударили на запорожцев:
«Запорожцы
сдвинулись в густую непроломную стену — маневр,
всегда доставлявший им существенную выгоду, потому что
тактика их соединяла азиатскую стремительность с европейскою крепостию. Неприятель, несмотря на то, что был вдвое
сильнее, не был в силах удержать превосходства. Битва завязалась самая жаркая и
кровопролитная. Тарас Бульба занимал одно из главных
начальств, и три коронные полка, не в состоянии будучи
удержать его стремительной атаки, готовы были отступить и предаться бегству,
как вдруг он обратил все силы свои совершенно в другую сторону.
Он завидел в стороне
отряд, стоявший, по-видимому, в засаде. Он узнал среди его сына своего Андрия. Он отдал кое-какие наставления Остапу, как
продолжать дело, а сам, с небольшим числом, бросился, как бешеный, на этот
отряд. Андрий узнал его издали, и видно было издали,
как он весь затрепетал. Он, как подлый трус, спрятался за ряды своих солдат и
командовал оттуда своим войском».
Во второй редакции Андрий
сражается со своими, как храбрый «витязь всех бойчее, всех красивее», но перед
глазами у него одно: кудри прекрасной полячки. Характер его на сей раз
реалистически выдержан автором до конца. Он мужественный воин, однако любовь к
женщине из вражеского стана пересилила в нем любовь к родине.
В «миргородской» редакции последние
обращенные к Андрию слова Тараса звучат так: «Ты думал, что я отдам кому-нибудь
дитя свое? Нет! Я тебя породил, я тебя и убью! Стой и не шевелись, и не проси у
Господа Бога отпущения:
за такое дело не прощают на том свете!» Во второй редакции Тарас не просто
более краток в выражениях — из речи его убрана романтическая «цветистость», и
она точно соответствует ситуации: «Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и
убью!»
Резко различаются в обеих редакциях ход последнего боя запорожцев под Дубном и обстоятельства пленения Остапа. Перед этим боем запорожцы
разделились. Половина срочно ушла вместе с кошевым домой: была получена весть, что Сечь разорена татарами, ими захвачены остававшиеся там козаки, и надо гнаться за захватчиками в надежде
перехватить их на дороге. Другая половина войска с Тарасом Бульбой
во главе добровольно осталась у стен Дубно, чтобы сражаться до последнего. После этого разделения поляки
получили огромное численное преимущество.
Поведение
Тараса Бульбы и оставшихся с ним казаков, намеренных
стоять против многократно превосходящего неприятеля, закономерно может
показаться безрассудством. Однако здесь Гоголь как раз тонко чувствует
особенности самосознания воинов средневековья. Чем более
подавляет своей силой неприятель, тем почетнее для рыцаря сразиться с ним*. {*
В свое время об этом интересно рассуждал Ю.М. Лотман (в статье «Об оппозиции
«честь» — «слава» в светских текстах киевского периода») применительно к «Слову
о полку Игореве», в котором небольшой отряд «русичей»
без колебаний отправляется сражаться, по сути, со всей половецкой степью.
Военные планы Игоря исследователь называл «химеричными», составленными «без
оглядки» на практическую осуществимость, но естественными для людей того
времени.
Надо учесть и то, что люди средневековья безоглядно
уповали на Суд Божий, который все решит
независимо от соотношения сил сражающихся.}
В «миргородском» тексте повести Бульба со своим войском в какой-то момент решил преследовать «по
варшавской дороге» ушедший из города конвой с пленными запорожцами, чтобы
отбить у поляков своих. Тогда скучившиеся в Дубно враги вышли из города, бросились за запорожцами и сумели их догнать.
Тут окруженный ими
Тарас «с обыкновенным своим хладнокровием, дал повеление сдвинуть обоз в кучу и
окружить его несколькими рядами запорожцев. Этот маневр считался совершенством
козацкой тактики и возбуждал всегда удивление даже в самых глубоких теоретиках тогдашнего
военного искусства. Его цель состояла в том, чтобы скрыть тыл. Тут козаки
никогда не были побеждаемы: окружая обоз непроломною стеною, они со всех сторон
были обращены лицом к неприятелю».
Однако
далее неожиданно для Тараса случилось непоправимое:
«Остап, выстрелявший
на своей стороне все пушечные заряды, увлекаемый пылкостию
и негодуя на бездейственное положение, отделился немного подалее
от обоза, вступил в мелкую перестрелку, а потом и в рукопашную битву. Его свирепое мужество рассеяло часть рядов неприятельских, но скоро
он был схвачен стиснувшим его множеством, и старый Тарас видел собственными
глазами, как он поднят несколькими руками, связан толстыми веревками и уведен в
толпу».
После этого
совершает ошибку как военный руководитель запорожцев и Тарас:
«Желание подать
помощь и освободить любимого сына заставило его позабыть важность своего поста.
Он отделился вместе с большею
частию запорожцев от обоза и ударил в средину
неприятеля, где полагал находившимся Остапа. Запорожцы совершенно затерялись в
толпе, разделенные толпою. Каждый должен был действовать отдельно, и нужно было
видеть, как каждый из них ворочался, как молния, на все стороны, действуя и
саблей и ружейным прикладом, и нагайкою, и кием. Каждый видел перед собою
смерть и старался только подороже продать свою жизнь. Бульба, как гигант какой-нибудь, отличался в общем хаосе.
Свирепо наносил он свои крепкие удары, воспламеняясь более и более от сыпавшихся на него. Он сопровождал всё это диким и страшным
криком, и голос его, как отдаленное ржание жеребца, переносили звонкие поля.
Наконец, сабельные удары посыпались на него кучею; он грянулся, лишенный
чувств. Толпа стиснула и смяла, кони растоптали его, покрытого прахом. Ни один
из запорожцев не остался в живых: все полегли на месте».
Во второй редакции этого ухода Бульбы от города по
дороге на Варшаву и подобного оборонительного маневра с обозом нет*. {* Сам маневр описан Гоголем
исторически не совсем точно и, возможно, отчасти потому убран им из
второй редакции повести. Именно в XV в., в который
отнесено действие в «Тарасе Бульбе», чешские табориты
Яна Жижки действительно сражались с рыцарским католическим войском, поставив в
круг и по возможности скрепив между собой возы. Однако они, разумеется,
скрывались внутри круга за этими возами, образовывавшими в крепость на колесах,
а отнюдь не становились спиной к ним с внешней стороны.
Во второй редакции
повести перед последним боем под Дубно Бульба «уставил
в три таборы курени, обнесши их возами в виде крепостей, — род битвы, в которой
бывали непобедимы запорожцы» — иными словами, Гоголь,
разобравшийся в неточности, которая вкралась в первую редакцию, теперь верно
изображает три крепости из возов, внутри которых решили укрыться запорожцы.}
Последний бой разгорается
непосредственно под стенами Дубно. Поодиночке гибнут в
неравных схватках лучшие казаки, товарищи Бульбы: Мосий Шило, Степан Гуска, Бовдюг,
Балабан, Павел Кукубенко и др. Однако дело все-таки
идет к победе запорожцев, когда из города вылетают
врагу на подмогу польские
гусары:
«Отворились ворота,
и вылетел оттуда гусарский полк, краса всех конных полков. Под всеми всадниками
были все, как один, бурые аргамаки. Впереди перед другими понесся витязь всех
бойчее, всех красивее. Так и летели черные волосы из-под медной его шапки;
вился завязанный на руке дорогой шарф, шитый руками первой красавицы. Так и
оторопел Тарас, когда увидел, что это был Андрий».
В исторической
реальности поляки-гусары вряд ли подчинились бы не гусару, притом чужаку-малороссу,
православному «еретику» и пр. — даже при условии, что он возлюбленный своенравной
дочки местного воеводы. Однако
не будем забывать, что перед нами произведение литературы, по авторской воле
управляемое художественной условностью, которая и позволяет автору игнорировать
шляхетный «хонор».
Заманив Андрия в лес и казнив его, отец «минуты две думал»,
хоронить ли сына-предателя как проявившего все же «рыцарскую доблесть, которую
храбрый должен уважить в чем бы то ни было». Однако тут, как ураган, налетела
беда:
«Как видит, скачет к нему на коне Голокопытенко: «Беда, атаман, окрепли ляхи, прибыла на подмогу свежая сила!..» Не успел сказать Голокопытенко,
скачет Вовтузенко: «Беда атаман, новая валит еще
сила!..» Не успел сказать Вовтузенко, Пысаренко бежит бегом уже без коня: «Где ты, батьку? Ищут
тебя козаки. Уж убит куренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченко убит. Но стоят козаки,
не хотят умирать, не увидев тебя в очи; хотят, чтобы взглянул ты на них перед
смертным часом».
Так, ненадолго
оставив вверенное ему войско ради личной цели (наказание сына-предателя), Тарас
Бульба как предводитель оказался, по сути дела,
ответственным за немедленно происшедшую трагедию запорожцев. Причем для него самого то было лишь начало трагедии:
«„На коня, Остап!“ —
сказал Тарас и спешил, чтобы застать еще козаков,
чтобы поглядеть еще на них, и чтобы они взглянули перед смертью на своего
атамана. Но не выехали они еще из лесу, а уж неприятельская сила окружила со
всех сторон лес, и меж деревьями везде показались всадники с саблями и копьями.
„Остап!.. Остап, не поддавайся!..“ — кричал Тарас, а сам, схвативши саблю
наголо, начал честить первых попавшихся на все боки. А на
Остапа уже наскочило вдруг шестеро; но не в добрый час, видно, наскочило: с
одного полетела голова, другой перевернулся, отступивши; угодило копьем в ребро
третьего; четвертый был поотважней, уклонился головой от пули, и попала в
конскую грудь горячая пуля, — вздыбился бешеный конь, грянулся о землю и
задавил под собою всадника. „Добре, сынку!.. Добре, Остап!..“ — кричал Тарас: „вот я следом за тобою!..“
А сам всё отбивался от наступавших. Рубится и бьется
Тарас, сыплет гостинцы тому и другому на голову, а сам глядит всё вперед на
Остапа, и видит, что уже вновь схватилось с Остапом мало не восьмеро разом.
„Остап!.. Остап, не поддавайся!..“ Но уж одолевают Остапа; уже один накинул ему
на шею аркан, уже вяжут, уже берут Остапа. „Эх, Остап, Остап!..“ — кричал
Тарас, пробиваясь к нему, рубя в капусту встречных и поперечных: „Эх, Остап,
Остап!..“ Но, как тяжелым камнем, хватило его самого в ту
же минуту. Всё закружилось и перевернулось в глазах его. На миг смешанно
сверкнули пред ним головы, копья, дым, блески огня, сучья с древесными
листьями, мелькнувшие ему в самые очи. И грохнулся он, как подрубленный дуб, на
землю. И туман покрыл его очи».
То есть покуда
Тарас заманивает Андрия в лес, где и казнит его, полякам удается разбить
оставшихся без командира запорожцев. Окружив лес, враги нападают затем на
Тараса и Остапа. Сына одолевают «мало не восьмеро разом» Пробивающегося
к нему отца тяжело ранят, и он теряет сознание. Логика развития событий заставляет ощутить: сыноубийство, пусть и
справедливое по человеческим меркам, сразу же повлекло для главного героя страшные
следствия — гибель всех товарищей и захват врагами единственного оставшегося
сына.
Придя в себя, Тарас сумел пробраться в
Варшаву и в ответ на последний крик казнимого на площади сына: «Батько, где ты?
слышишь ли ты?» во всеобщей тишине ответил из толпы: «Слышу!»
* *
*
Сегодня, когда на
Украине предпринят перевод «Тараса Бульбы»,
систематически и злонамеренно искажающий гоголевский текст (в частности, из
перевода «изгнана» как раз русская тема — русская земля переименована в
«украинскую землю» и т.п.), внимание к тексту повести в его нюансах особенно
актуально. Статья продолжает тему ранее опубликованной в альманахе статьи «Русские
в «Тарасе Бульбе»». Они не
претендуют на исчерпывающее сравнение двух редакций «Тараса Бульбы».
Однако проведенные в них конкретизация и уточнение характера сходства и
различия обеих редакций, творческих мотивов, подвигнувших Гоголя к переработке
своего любимого произведения, представляются автору весьма актуальными.