В

В.П.Владимирцев

Иркутск

К истокам и значению одного любопытного

этнологического термина

(Ф. М. Достоевский и А. Н. Веселовский)

<…> поэзия [фольклорная] — цвет народной жизни, та нейтральная среда, где бесконечно и цельно высказался характер народа, его цели и задушевные стремления, его оригинальная личность».

А.Веселовский. 1862.

Дотошному филологу пушкинистов нельзя не завидовать: почти до каждого слова Пушкина добрались — все учли, описали, уточнили, прокомментировали, объяснили. Такой филологической роскоши достоевсковедение пока не знает. Собственно словесности, если брать ее в узком смысле, мои коллеги уделяют куда меньше внимания, чем психоидеологическому художественному миру писателя[1]. Понятно и оправданно — почему. Но все-таки, все-таки…

Интерес к отельному слову Достоевского и его словнику в целом только пробуждается. Сошлюсь на недавно появившийся трехтомный академический «Словарь языка Достоевского» — превосходное издание[2]. Его лексикографические идеи новы и перспективны. Впору помечтать: располагать бы таким словарем ко всему Достоевскому. Разве это недосягаемо?

Не сегодня замечено: Достоевский смело раздвигал рамки русской литературно-этнологической терминологии. В его тезаурусе соответственно — целая новоязовская терминологическая обойма. Тут «летристика» (письмо к брату 1844 г.) и «петербургские русские» («Скверный анекдот»), «приживальщик» (романы) и «мертвый дом». «народная культура» («Дневник писателя») и «карамазовщина», «преступление и наказание» и «мальчик с ручкой» («Дневник»), «бедные люди» и «подполье», «стрюцкие» («Дневник») и «народный театр», «народ-богоносец» и «всечеловек», «общечеловек» и «антигерой», «русизм» и «правда народная» и др. В эту же обойму входит одно из наиболее удачных и вместе с тем загадочных и специфических терминологических словосочетаний, принадлежащих перу Достоевского-публициста: «народная личность» (21; 25). Необычное (не принятое в культурно-научном обиходе) и одновременно простое на понятийном этнологическом и психологическом уровнях, словосочетание это лишь однажды мелькнуло в записной тетради 1872-1875 гг. (вокабуляр Достоевского не знает эмпирически случайных слов) и, как можно судить по хронографии последней, попало сюда в начале 1873 года (21; 506, 510), через месяц-другой после того, как Достоевского сделался редактором еженедельника «Гражданин» и в который раз связал свою судьбу напрямую с журналистикой.

Записная тетрадь 1872-1875 гг. открывается назывным предложением, равным рубричному заголовку: «Текучие фразы» (21; 252). Он многократно сополагается с последующими однотипными предложениями-аншлагами: «Текущая жизнь» (21; 258-259). К «текучим» и «текущим» «фразам» из окружавшей писателя языковой «жизни» относился и новый для него термин «народная личность», реализованный в этнологически значимым тезисном микротексте: «Национальность есть более, ничего, как народная личность. Народ, ставший нацией, вышел из детства» (21; 257). В свернутом виде, как в некоем прологе, означила себя сердцевинная народно-национальная идея «почвеннической» философии «Дневника писателя», начатого — в качестве нового жанра в публицистике Достоевского — на страницах редактируемого им «Гражданина». Формула «народная личность» потому и была «текучей фразой», что синхронно отразила ход мыслей редактора и публициста Достоевского, предугадавшего (в состоянии творческого предчувствия) направление и функции вверенного ему еженедельника и, тем более, — задачи эссеистики внутригазетного своего «Дневника писателя».

Существенно уточнить, что с понятием «наша народная личность» (правда, в приложении исключительно и персонально к А.С.Пушкину) Достоевский столкнулся гораздо раньше, в 1859 году, когда познакомился со статьей близкого ему по духу критика и поэта Ап.А.Григорьева «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина». При всей историко-литературной ценности григорьевской интерпретации понятия «наша народная личность» (здесь это понятие наделено видовым, частным, «пушкинским» значением), — оно лишь отдаленно может быть соотнесено с этнологическим термином «народная личность» у Достоевского (термин осмыслен и употреблен писателем в родовом, всеобщем значении). Тем не менее оригинальное представление о Пушкине как «нашей народной личности», «образе нашей народной сущности» отложилось и сохранилось в сознании Достоевского. И двадцать лет спустя он возродил и блистательно развил его в Пушкинской речи. Иначе говоря, в генеалогическом древе формулы Достоевского «народная личность» есть животворные «народнические» токи литературно-критических идей Ап. Григорьева.

С другой стороны, в основание той же генеалогии легли годы (точнее — впечатления от них), проведенные в обществе «нянюшки» Алены Фроловны и многолетнее житье-бытье бок о бок с простым народом в омской военно-каторжной тюрьме и семипалатинских солдатских казармах. Много незабываемо-фундаментальных сведений из теории культуры (например, относительно народного «детства») доставили юному Федору Михайловичу четырехлетние «университеты» В.Т.Плаксина, этнологически чуткого и образованного преподавателя родной словесности в Главном инженерном училище. Все это, вместе взятое, тем либо другим путем подспудно готовило Достоевского к тому, что однажды, движимый интуицией журналиста-поисковика, он пришел к программному для себя этнологическому термину-выводу: «народная личность» — ядро национального целого.

Впрочем, в этом пункте надлежит особо подчеркнуть обстоятельство не последней степени важности. В своей книге о фольклоризме Достоевского В.А.Михнюкевич осторожно предполагает, что писатель мог быть знаком «с некоторыми работами» академика А.Н.Веселовского[3]. Правильнее было бы сказать, наверное, иначе: с некоторыми концептами ученого: «народная жизнь», «поэзия», «народная психология» и «внутренний быт» России и стран Запада[4].

Доказывать ли, что Достоевский как писатель был всегда «журналистом в себе», то есть изначально питал неплатонический интерес к журнально-газетной сфере русской литературы? (ср.: «Репертуар и пантеон», где напечатана в переводе Достоевского «Евгения Гранде»; «Пчелка», кою прочитывает Макар Девушкин; «Иллюстрация», возмутившая Достоевского своим откликом на «Бедных людей»; «С.-Петербургские ведомости», с которыми сотрудничал Достоевский, и т.п.), В том, право, нет нужды. Столь, казалось бы, неожиданное появление Достоевского в должности редактора еженедельной газеты «Гражданин» ничуть не удивляет. Никакая это не случайность и не просто второе, после «Времени» и «Эпохи», вынужденное обстоятельствами жизни редакторство, а запрограммированное, — хочется сказать, пердопределенное свыше, — органическое продолжение и утверждение «вечного журнализма» Достоевского в новой, не изведанной еще им, чисто журналистской ипостаси. Всего более, пожалуй, свидетельствует о том сразу вынесенный Достоевским на гражданиновские газетные полосы душевно пестуемый «Дневник писателя» (в современных понятиях — колонка публициста-обозревателя, подвальные материалы колумниста). Благодаря ему «журналист в себе» стал популярным на всю Россию публицистом.

Параллельные и сопутствующие «Дневнику» подготовительные и черновые записки-заметки многое объясняют и проясняют в художественно-публицистической работе писателя вообще и над дневниковыми материалами в частности. Редактор «Гражданина» (ранее — журнала «Время» и «Эпоха»), сообразно своему положению в литературе и журналистке, держал себя в курсе дел и проблем текущей отечественной прессы. Факту говорят, например, о том, что Достоевский читал хорошо информированный респектабельный полуофоциоз — «Журнал Министерства народного просвещения» (ЖМНП), издававшийся в Петербурге (см.: 18; 267); 19; 84, 272).

Самое, стало быть, интригующее состоит в том, что в февральской книжке ЖМНП за 1863 год Достоевский мог прочитать — и, крайне вероятно, что прочитал, — отчет стажировавшегося в берлинских университетах будущего академика А.Н.Веселовского. «Отчет» не отвечал сухим требованиям протокольного жанра и был написан в форме живого научного рассказа о проблемах университетского изучения и преподавания культурно-эстетических дисциплин в Германии. Особенно удался Веселовскому пассажный дидактический указующий этюд который имел не только опосредованное, но и прямое отношение к Достоевскому, экс-узнику Мертвого Дома и солдату-рядовому, а с 1860-х годов признанному публицисту – «почвеннику» и набравшему опыт и силу писателю-народолюбцу. Этюд стоит процитировать дословно: «Чтобы вполне понять и оценить народ в том, что составляет его личность, его самобытность, нужно самому сделаться народом, вжиться в него, акклиматизироваться в нем, если вы не родились в его среде, перенять его странности и привычки»[5].

Этюд ученого тем как раз и интересен, что совпадает один с мыслями и настроениями Достоевского-«почвенника» в его апогейную журналистскую пору. У нас нет права предавать, хотя бы полузабвению тот факт, что Федор Михайлович с достоинством бывалого человека ставил себе в заслугу неумозрительное — добытое долгим и адовым личным опытом — народознание: «Вы недостойно говорить о народе, — вы в нем ничего не понимаете. Вы не жили с ним, а я жил. Ваши понятия о культуре не превышают перчаток и карет» (24; 181). (Известный довод и упрек либеральным и консервативным кабинетным публицистам, оппонентам Достоевского). В крайностях этого заявления нет гордыни и эгоцентричных преувеличений: бывший «сильнокаторжный» (4; 236) просто воздавал должное своему практическому, «заработанному» в тяжких испытаниях, народоведческому превосходству.

Достоевский внимательно следил за современной ему этнологической литературой и журналистикой[6]. Как уже констатировалось выше, в поле его зрения попадали и этнокультурные материалы ЖМНП. Среди них находилось приведенное этнологическое откровение Веселовского: публицистически окрашенный «народнический» призыв к необходимости «понять и оценить народ в том, что составляет его личность». Так либо иначе этот призыв самым очевидным образом переплетается (узел культурного единства) с литературно-демократической практикой Достоевского-этнолога.

Никого не повторяя и ничего не копируя, но опираясь на достижения русской этнологической науки — от В.Т.Плаксина до А.Н.Веселовского, — редактор и публицист «Гражданина» Достоевский вступил на поприще массовой газетной прессы со своей журналистской программой. Ее отправные и базовые идейные точки Федор Михайлович обозначил в первых «текучих фразах» подготовительной тетради:

– «народ»,

– «народная личность»,

– «нация»,

– «национальность»,

– «детство» (народа).

Гражданиновский (1873 г.) и последующий и моноцентрический (1876-1877 и 1880-1881 гг.), «Дневник писателя» софийно спроектирован и осуществлен в публицистическом соответствии с этими «почвенными»» этнологическими категориями.

Концепции «народной личности», как она вынашивалась и трактовалась Достоевским, художником публицистического стиля, с небывалой ранее в его творчестве идейно-эстетической полнотой и выразительностью воплощена в гражданиновском дневниковом очерке «Влас».

Кажется, весь этнический духовный каркас очерка автор «Дневника писателя» выполнил точ-в-точь «по Веселовскому». Воодушевленный «поэзией» — «цветом народной жизни», Достоевский «сам сделался народом», «вжился в него», «акклиматизировался» в нем, сроднился с «характером народа <…> его оригинальной личностью», ибо: «чтобы ощутить запах, надо стоять на этой почве»[7]. В результате из-под его пера вышло такое художественно-публицистическое исследование православной «народной личности», какого русские литература и журналистика не знали ни до, ни после Достоевского: «фантастический рассказ» о «даже неслыханных доселе Власах», «кающихся и некающихся». Разбор «психологической части факта», послужившего сюжетом для «фантастического рассказа», — вершина русской художественно-психологической этнологической публицистики.

«Народная личность», новооткрытая и раскрытая в очерке «Влас» как бы адекватно «по Веселовскому» — художественная демонстрация доктрины Достоевского под условным названием «что есть народная личность» («Апофеозом доктрины стал позже очерковый рассказ «Мужик Марей»). Это нужно подчеркнуто выделить еще и потому, что «фантастический рассказ» о «неслыханных доселе Власах» задуман и по-журналистски привлекательно исполнен после института «Сибирской тетради» и «Записок из Мертвого Дома»: в продолжение и развитие их народно-культурного и психологического опыта, осмысленного и освоенного Достоевским художнически. Очерк о Власах показал, как эволюционировало, продвинулось далеко вперед своеобразное христианское богоносное народничество Достоевского, усложнялось и утверждать разрабатывавшаяся им эстетически концепция «народной личности» «Марей, Макар Иванович Долгорукий, Подросток, Карамазовы).

Мы имеем типичный для поэтологии Достоевского случай, когда отдельное слово или словосочетание, вроде взятого за исходный материал термина «народная личность», заключает в глубинах своих значений множество смысловых оттенков и связей, — и они не поддаются полному учету, особенно в идейно-эстетических истолкованиях. Далеко за примерами ходить не надо, и выше приводились некоторые. Напоследок — еще один. По Достоевскому, «народная личность» — средоточие наиболее характерных черт национальной (этнической) нравственной и психоидеологической физиономии. Ее лучшие свойства писатель определил и возвеличил, вслед за Ап. Григорьевым, в А.С.Пушкине (см. Пушкинскую речь). С несколько наивной гордостью находил их у себя: «<…> я, например, до такой степени родня всему русскому <…>» (28/1; 208). Но главное — творчески воссоздал совокупные признаки «народной личности» в разномастной поэтической характерологии своих повестей, романов и публицистических сочинений. Более того, окольным выражением концепта «народная личность» можно считать болящую за всю Россию творческую натуру самого Достоевского, «всегда <…> русского по сердцу» (там же, 209).

Терминологическое обретение Достоевского «народная личность» есть акт его творческого самосознания и гражданской самоидентификации. Естественный в итоге вопрос: обязан ли писатель этой формулой А.Н.Веселовскому? Скорее всего — да. Впрочем, нельзя исключить и другой версии. Но даже если случилось не прямое или косвенное заимствование, а просто типологическое схождение, оно говорит о разительной этнологической близости во взглядах первых лиц русской культуры — писателя и ученого. Разве не примечательно в последней очевидности, что Достоевский и Веселовский терминологический или демоэтнологический реализм Достоевского, связанный с художественным претворением концепта «народная личность», объективно имел под собой твердые идентичные научные основания — антропологическую теорию Александра Н.Веселовского.

Таким образом, сопоставление и сближение имен Достоевского и академика А.Н.Веселовского — даже по мелкому вроде бы и частному информационному поводу — не есть дежурное исполнение формального долга перед исторической поэтикой и компаративистикой. Суть — другая. Это — потребность реально видеть Достоевского в тесных творческих взаимосвязях с русской этнологической культурой академического толка.

Постскриптум.

Вместе с тем, в интересах полноты историко-литературной картины можно с некоторым вероятием допустить, что в обстоятельствах пришествия в этнологический словарь Достоевского термина «народная личность» дело не обошлось без непосредственного или опосредованного, «дальнего» влияния немецкой романтико-филологической науки. Но и в этом разе не исключаются, а подтверждаются связи Достоевского с научными лингвистическими и антропологическими школами эпохи. Подчеркну, однако, что существует разница между германоязычным термином «индивидуальность народа»[8] и русскоязычным термином Ап.Григорьева–Веселовского–Достоевского «народная личность». Последний ближе к эстетической категории «народность», как она понималась в русской литературной демократической традиции. Гумбольдтовская «индивидуальность народа» вовсе не тождественна «народной личности» ни у Веселовского, ни, тем более у Достоевского. Мы имеем два сходных, перекрещивающихся по логическому объему, но все-таки разных понятия. Другими словами, «онемечиванию» или «евпропеизации» термина «народная личность», вошедшего в обиход у академика Ал.Н.Веселовского и Достоевского, необходимо поставить известный «почвеннический» предел. Таково требование очевидности.

[1] При всем том, что филологическая наука не оставляла в стороне проблемы языка Достоевского. См. обзор источников в монографии Е.А.Иванчиковой «Синтаксис художественной прозы Достоевского» (1979).

[2] Словарь языка Достоевского. Лексический строй идиолекта / РАН. Институт рус.яз. им. В.В.Виноградова. – М., Азбуковник, 2001-2003. Вып. 1-3.

[3] Михнюкевич В.А. Русский фольклор в художественной системе Ф.М.Достоевского. – Челябинск, 1994. С. 49.

[4] Извлечения из отчетов лиц, отправленных за границу для приготовления к профессорскому званию <…> А.Веселовского // Журнал Министерства народного просвещения. 1863, февраль. Отдел II. С. 154, 156.

[6] Владимирцев В.П. Достоевский и русская этнологическая культура / Ф.М.Достоевский и национальная культура. Вып. 1. – Челябинск, 1994. С. 61-62.

[8] См.: Вильгельм Гумбольдт. Избр. Труды по языкознанию. – М., 1984. С. 311.