© Copyright Т.О. Власова .
Копирование текстов без разрешения автора является грубым нарушением федерального закона об охране авторских и смежных прав.
Роман М. Булгакова «Белая гвардия» и пьесу А. Блока «Роза и Крест» объединяет нравственная тема, данная в сложном сплетении личного и исторического начал и переведенная в надличностный и надысторический план. Для булгаковских героев она сводится к выбору между верностью чести и долгу (Турбины, Най-Турс) и полным отказом от нравственных обязательств (Тальберг) — выбору свободному, потому как сама историческая ситуация освободила их от присяги царю и Отечеству. Выбор в пользу родовой и исторической памяти предполагает жертвенную готовность защищать Город и погибнуть «ради други своя», выбор в пользу революционного хаоса дает возможность спастись бегством или примкнуть к наиболее мощной силе. В конечном итоге, то, как герои Булгакова распоряжаются своей нравственной свободой, оценивается не столько с позиции данного исторического момента, сколько с позиции вечности: «И судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими…»
Вечность прорывается в эмпирическую реальность романных событий через сны Алексея Турбина, проецируя на Апокалипсис разрушение старого мира, охваченного войной. Символом хаотичного столкновения нескольких разнонаправленных военно-политических сил в пределах Города и на подступах к нему становится образ беспросветной вьюги, за которой не видно будущего: всюду «мрак, океан и вьюга», — читает Елена бунинского «Господина из Сан-Франциско». Пространство самого Города при этом распадается на «историческую» горизонталь (нижний Город), где совершается эсхатологическое «брожение», и «вечностную» вертикаль (верхний Город), данную через символический образ электрического белого креста «в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке». Крест, являясь не только символом христианской веры, но и более древним универсальным символом Космоса, противостоит стремительному процессу разрушения жизненного и культурного пространства нижнего Города. Потерявшая равновесие «ось истории» образно закрепляется, фиксируется вертикальной перекладиной Креста, или «осью Мира», связанной с идеей неделимости, неизменности, незыблемости и названной Платоном «алмазной осью». Сам масштаб вековой чугунной статуи и трехсаженного креста несет в себе значение мощи и крепости самого остова мира, пришедшего в хаотичное движение. Если учитывать то, что Владимирский крест вознесен над Киевом (прообразом Города), который традиционно воспринимается как исходная точка распространения христианской веры на Руси, следует говорить об «оси православного мира» как о духовном столпе, духовно-нравственной основе Города, расшатанного и растревоженного агрессивными вторжениями. «Свет, распространяемый Крестом «в черной мгле», «в черной гуще небес», «над темными пологими далями московского берега», отсылает нас к евангельскому тексту: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Свет Владимирского креста — свет путеводный, спасительный для всех лодок, потерявшихся ночью «в путаных заводях и изгибах» реки, свет, ведущий к пристаням Города.
Оппозиция космоса и хаоса, единства и распада, реализуемая через символическую соотнесенность верхнего и нижнего Города как вечного и сиюминутного, опирается на символику православного креста, в которой доминирует семантика единения: вертикальная перекладина означает то, что Христос своей смертью и Воскресением соединил человечество с Богом, горизонтальная — то, что Христос объединил всех людей в себе. Исчезновение поперечной перекладины Креста и превращение его в «угрожающий острый меч» в финале романа размыкает временные и пространственные границы «в бездонную мглу веков, коридор тысячелетий», оставляя возможность подняться «с грешной и окровавленной и снежной земли» — подняться над историческим временем — через Слово Божие. В связи с этим преображение Креста на Владимирской горке можно соотнести с той внутренней трансформацией, которая преобразила сознание богоотступника Русакова: по мере чтения Апокалипсиса «ум его становился как сверкающий меч, углубляющийся в тьму», то есть рассекал тьму внутреннюю (макрокосм) так же, как Меч Владимира рассекал тьму внешнюю (макрокосм). Интересно, что в Апокалипсисе Меч выступает именно как символ Глагола, или Слова, благословляющий и карающий одновременно: «В правой руке Его семь звезд, из уст Его выходит обоюдоострый меч и лицо Его как солнце светит в силе своей»; «и назван Он именем — Слово Божие <…> Меч острый исходит из уст Его, чтобы поражать им народы, Он пасет их жезлом железным, Он топчет в точиле вино гневной ярости Бога Вседержителя». Меч впитал в себя христианскую символику Креста (состоящий из лезвия и рукояти, меч становится символом соединения) и символику Воздаяния, которое может реализоваться как скорая смерть или долгое терпение бремени жизни. В романе — это два варианта судьбы разъединившейся белой гвардии, связанные с мотивом искупления общей вины за происходящие в России социально-исторические потрясения: «Все мы в крови повинны», — говорит Елена, обращаясь к Богородице. Амбивалентный символ, Меч обозначает как физическое разрушение, так и решительность духа в образе полковника Най-Турса, появившегося перед спящим Алексеем Турбиным: «на голове светозарный шлем, а тело в кольчуге, и опирался он на меч, каких уже нет ни в одной армии со времен крестовых походов». Крест — как точка схождения небесного и земного — делает Владимирскую горку («лучшее место в мире») пространством сакральным: «ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила» Горку, скрытую «под нескончаемым пухлым пластом нетронутого снега». Нетронутый снежный покров в этом случае становится знаком ничем и никем не нарушаемого покоя, абсолютного покоя, и сопрягается с относительным покоем дома Турбиных, накрытого снежной «шапкой белого генерала». Крест как амбивалентный символ жизни и смерти в конечном итоге оказывается тем, на что направлено разрушение, и тем, что этому разрушению противостоит: «в высь, черную и синюю, целилось широченное дуло в глухом наморднике верст на двенадцать и прямо в полночный крест». Источник света в эсхатологической тьме, он мыслится как константа, не подверженная воздействию преходящего хаоса истории: «и смерти не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло».
В драме А. Блока «Роза и Крест», характеризующей, по словам самого поэта, «время — между двух огней, вроде времени от 1906 по 1914 год», образ Креста, как и в романе Булгакова, сопрягается с образом хаоса, призванным передать общую историческую, «стихийную» тревогу:
Крест горит над вьюгой,
Зовет меня в снежную ночь!
Спроецированный на образ Бертрана, Рыцаря-Несчастье, Крест становится знаком «привычного страдания», которое получает выражение в символическом образе старой яблони: «ствол, расшатанный бурей февральской», «черный, бурей измученный ствол». Не случайно Изоре старая яблоня за окном представляется крестом:
Видишь старые, черные ветви
В небе дождливом как крест…
Кроме того, крестообразный ствол яблони в последней сцене становится материализацией самоотречения Бертрана, который сливается со стволом, помогая Алискану забраться в окно Изоры, и тем самым служит подпорой для их счастья. Нравственная доминанта пьесы «Роза и Крест» — чувство долга как основной императив служения «бедного рыцаря», который, по словам Блока, «действительно считает долгом сносить от них все зло, которое они ему причиняют, и защищать их от тех, с кем бы он был сам при других условиях» (1; 534). Символом служения Даме, «стояния на страже», верности Бертрана выступает рыцарский меч («Тверже стой на страже, Бертран! Обопрись на меч!), отождествляемый в контексте блоковской драмы с крестом как символом готовности к борьбе и гибели: «Снег слепит глаза, ветер свистит в уши. Все равно — вперед!» Такую же готовность в булгаковском романе проявляет полковник Най-Турс, во сне Турбина опирающийся на меч рыцарских времен.
В блоковедении существует традиция реалистического прочтения драмы «Роза и Крест», утверждающая, что само обращение Блока к конкретной исторической эпохе продиктовано «тенденцией к объективному, реалистическому, в подлинном смысле драматическому воплощению» лирических образов и, соответственно, отменяет мистическую тенденцию ранней символисткой драматургии. Однако поэтика Блока, направленная на установление «действительной связи между временным и вневременным» (2; 118), построенная на совмещении чувственного и сверхчувственного, конкретного и отвлеченного, предполагает мифопоэтическое наполнение образов. Одно из основных своих творческих намерений Блок ретроспективно определял как «честность, т.е. желание не провраться мистически», что, тем не менее, не отменяло многоплановости внутреннего смысла драмы: «если они (события) приобретают иной смысл, символический, значит, я сумел углубиться в них» (3; 285). Не случайно сюжет драмы Блок предлагал понимать «музыкально», как соотношение лейтмотивов, определяя основной интегрирующий мотив «зова» формулой «Радость-Страданье». Утверждение тождества антитетичных понятий в песне Рыцаря-Грядущее задает Рыцарю-Несчастье, претерпевающему «рост души», направление пути-восхождения как отклика на томление собственного духа.
Образ Рыцаря-Грядущее, отмеченного знаком креста на груди, обнаруживает свою принадлежность мировой стихии, являясь ее проводником: песню о Радости-Страданьи «шумный поет океан», а Гаэтан приносит ее «в мир дождливый, мир туманный». По словам Блока, «это — зов, голос песня», «это — художник», музыкальное начало мирового движения, активизирующее жизнь человеческого духа. Утверждение Изорой свободы личного чувства, принятие Бертраном единства «своего» и «не своего», единства радости и страдания, происходит под прямым воздействием песни Гаэтана. С Гаэтаном же связан мотив Судьбы: принимая неизбежность скитания как свой грядущий путь, как свое предназначение, он предлагает твердость духа как единственно верный способ взаимодействия с непредсказуемой и суровой стихией жизни:
Всюду — беда и утраты,
Что тебя ждет впереди?
Ставь же свой парус косматый,
Меть свои крепкие латы
Знаком креста на груди!
Крест в этом случае составляет некий противовес действию стихийных сил, реализуя семантику устойчивости, духовной крепости и одновременно отмеченности «судьбы роковой», «пути рокового», выделенности из мирового хаоса.
Понятие «хаоса» («Ревет ураган, / Поет океан, / Кружится снег») соединенное с природными стихиями, революционным волнением и искусством, в которых проявляет себя движение мировой жизни, воспринимается Блоком амбивалентно: это и разрушительная, и одновременно изначальная жизненная сила.
Как у Булгакова, так и у Блока хаос сопряжен с образом вьюги и снежной тьмы, над которой возносится путеводный крест. У обоих авторов хаос становится источником испытаний героев, в которых они демонстрируют твердость «рыцарского духа». Но если у Булгакова хаос запускает движение центробежных, разрушительных сил, нарушающих равновесие Макрокосма, то у Блока хаос, нарушая равновесие Микрокосма, вызывает «томление духа» и потребность «сдаться мечте невозможной», то есть благотворное движение внутренних сил к новому ощущению жизни.
Таким образом, образы креста и меча у Булгакова и Блока связаны с активизацией мирового хаоса и с тем, как герои претерпевают его воздействие. «Крепкие духом» булгаковские герои, противопоставившие свой моральный закон разрушительному действию надличностных сил, и «нищие духом» блоковские герои, подчинившие свою волю Судьбе, реализуют идеал непреложного следования своему предназначению. Это находит отражение в их соотнесенности с образами Креста и Меча, мифопоэтическое наполнение которых отменяет исторический «рационализм» и включает действие конкретных исторических событий во вневременной контекст.
ЛИТЕРАТУРА
1. Блок А.А. Собрание соч. в 8 тт. — М.–Л., 1960–1963. Т.4.
2. Блок А.А. Собрание соч. в 8 тт. — М.–Л., 1960–1963. Т.2.
3. А. Блок. Записные книжки.
© Copyright Т.О. Власова .
Копирование текстов без разрешения автора является грубым нарушением федерального закона об охране авторских и смежных прав.